Перс сам рассказывал, как он тщетно пытался до той ночи проникнуть в жилище Эрика через озеро; как он обнаружил вход на третий уровень подземелий и как, в конце концов, виконт де Шаньи и он оказались жертвами адского воображения Призрака в камере пыток. Вот письменный рассказ, который он оставил нам (при обстоятельствах, которые будут уточнены позже) и в котором я не изменил ни единого слова. Я передаю его в точности, поскольку счёл нужным умолчать о приключениях Перса возле дома на озере до того, как он оказался там вместе с Раулем. Если в начале этот весьма интересный рассказ на несколько мгновений уводит нас от камеры пыток, то лишь затем, чтобы лучше подготовить к возвращению туда, объяснив важные детали и действия Перса, которые могли бы показаться странными.

«Это был первый раз, когда я проник в дом на озере, – пишет Перс. – До этого я тщетно упрашивал мастера люков, как мы в Персии называли Эрика, открыть для меня таинственные двери. Он всегда отказывался. Я, которому платили за то, чтобы знать многие из его секретов и трюков, напрасно пытался хитростью выведать его тайны. С тех пор как я нашёл Эрика в Опере, где он, кажется, обосновался, я за ним следил – то в верхних коридорах, то в нижних, то на самом берегу озера, когда он, думая, что находится один, садился в свою маленькую лодку и направлялся к противоположной стене. Но тень на той стороне всегда была слишком густой, чтобы я мог разглядеть, где именно в стене прячется дверь. Любопытство, а также страшная догадка, которая пришла ко мне после размышлений над словами, сказанными некогда монстром, подтолкнули меня однажды сесть в эту маленькую лодку и направить её к той части стены, где исчезал Эрик. Именно тогда я столкнулся с Сиреной, охранявшей эти места, чей чарующий голос едва не стал для меня роковым.

Едва я оттолкнулся от берега, как тишину нарушил поющий вздох, окруживший меня. Это было сплетение дыхания и музыки. Мелодия медленно поднималась из глубин озера и окутывала меня, не оставляя возможности понять, каким искусством это создавалось. Она следовала за мной, двигалась со мной и была настолько сладостной, что вовсе не пугала. Напротив, в желании приблизиться к источнику этой нежной музыки, я склонился над водой, ведь у меня не было сомнений, что голос исходил из глубины.

Я был уже посередине озера, и в лодке, кроме меня, никого не было. Голос – а теперь это был уже явно голос – раздавался рядом со мной. Я наклонился… ниже… Озеро было абсолютно спокойным, а лунный луч, пробивающийся через решётку на улице Скриб, освещал его поверхность, но я не увидел ничего на этой чёрной глади. Я встряхнул головой, пытаясь отогнать назойливый шум, но вынужден был признать, что никакой шум в ушах не может быть столь гармоничным, как эти звуки, которые сопровождали и безмерно манили меня.

Будь я суеверным человеком или легко внушаемым, я бы подумал, что имею дело с какой-то сиреной, которой поручено мучить путников, отважившихся отправиться в путешествие по водам дома у озера, но, слава Богу, я родом из страны, где слишком любят сказки, чтобы не понимать их обманной сути. Я и сам в прошлом изучал разные трюки и знал, как с помощью простейших приёмов можно распалить человеческое воображение.

Поэтому я не сомневался, что имею дело с новым изобретением Эрика, но в этот раз оно было практически совершенным. Склонившись над водой, я не столько хотел раскрыть его хитрость, сколько насладиться.

И я наклонился, ниже… и едва не опрокинулся.

Вдруг из глубин вырвались две чудовищные руки, схватили меня за шею и с силой потянули в бездну. Не закричи я, и был бы обречён. А так Эрик услышал и узнал мой голос.

Да, это был он. И вместо того, чтобы утопить меня, как он, вероятно, намеревался, он подплыл и вытащил меня на берег.

– Посмотри, как ты неосторожен, – сказал он, выпрямляясь передо мной, весь мокрый от этой адской воды. – Зачем тебе в мой дом? Я тебя не приглашал. Я не хочу видеть ни тебя, ни кого-либо другого на всём свете! Разве ты спас мне жизнь для того, чтобы сделать её невыносимой? Как бы ни была велика твоя услуга, Эрик может когда-нибудь и забыть о ней. И тогда… ты же знаешь: ничто не может остановить Эрика, даже он сам.

Он говорил, но теперь у меня было только одно желание – разгадать, что я уже назвал «трюком сирены». Он согласился удовлетворить моё любопытство, потому что Эрик, который, без сомнения, с одной стороны, настоящий монстр (я считаю его именно таким, поскольку, увы, видел его в действии в Персии), с другой стороны, в чём-то остаётся настоящим ребёнком – самонадеянным и тщеславным. Больше всего он любит, поразив окружающих, доказать невероятную изобретательность своего ума.

Он рассмеялся и продемонстрировал мне длинный тростник.

– Это до смешного просто! – сказал он. – Но как удобно: дышать и петь под водой! Этому трюку меня научили пираты из Тонкина. Они могут часами прятаться с тростниковой палочкой на дне реки[17].

Я ответил ему сурово.

– Этот трюк едва не стоил мне жизни! – сказал я. – И, возможно, стал фатальным для других!

Он не ответил, но выпрямился, приняв так хорошо знакомую мне угрожающую позу.

Я не поддался и сказал ему прямо:

– Ты помнишь, что обещал мне, Эрик: больше никаких убийств!

– Неужели я и в самом деле совершал преступления? – спросил он, напустив на себя любезный вид.

– Несчастный! – воскликнул я. – Ты забыл «розовые часы Мазендерана»?

– Да, – ответил он вдруг печально, – я предпочитаю забыть их. Но я заставил маленькую султаншу смеяться.

– Всё это в прошлом, – заявил я, – но есть настоящее, и ты мне за него отвечаешь, потому что, если бы я захотел, у тебя не было бы никакого настоящего! Помни об этом, Эрик: я спас тебе жизнь!

Я воспользовался направлением, которое принял наш разговор, чтобы затронуть одну тему, которая в последнее время не давала мне покоя.

– Эрик, – сказал я. – Эрик, поклянись мне…

– В чём? – ответил он. – Ты же знаешь, что я не держу клятв. Клятвы – это приманка для простаков.

– Скажи мне… Ну скажи хотя бы…

– О чем?

– О люстре… Люстра, Эрик…

– Что с люстрой?

– Ты ведь знаешь, о чём я говорю?

– Ах! – хмыкнул он. – Люстра… Хорошо, я скажу тебе! Люстра – это не я! Просто очень старая люстра…

Смеясь, Эрик становился ещё страшнее. Он прыгнул в лодку, ухмыляясь так мерзко, что я невольно вздрогнул.

– Очень изношенная штуковина, дорогой Дарога[18]! Очень старая, очень-очень. Она упала сама собой… Просто грохнулась! А теперь совет, Дарога: иди высушись, если не хочешь подхватить воспаление мозга!.. И больше никогда не садись в мою лодку. И уж тем более не пытайся проникнуть в мой дом… я не всегда там бываю, Дарога! И мне будет грустно посвящать тебе «Реквием».

Он говорил это ухмыляясь, стоя на корме своей лодки. Грёб Эрик с какой-то обезьяньей ловкостью. В тот миг он напоминал роковой утёс, только с золотыми глазами. Вскоре я различал в тумане только эти глаза, а потом и они исчезли в сумраке ночи.

С того дня я отказался от попыток проникнуть в его жилище через озеро! Очевидно, этот вход был слишком хорошо охраняем, особенно после того, как он узнал, что я о нём знаю. Но я был уверен, что должен существовать и другой путь, потому что не раз я видел, как Эрик исчезал в третьем уровне подземелий, и не мог понять, как он это делает.

С тех пор, как я вновь нашёл Эрика, обосновавшегося в Опере, я жил в постоянном страхе перед его ужасными выходками, хотя и опасался не за себя, но за других[19]. И когда происходил несчастный случай или трагическое событие, я неизменно думал: «Может быть, это Эрик!..» – так же, как другие вокруг меня говорили: «Это Призрак!..» Сколько раз я слышал эту фразу от людей, которые при этом улыбались! Несчастные! Если бы они знали, что этот Призрак существует на самом деле, из плоти и крови, и куда страшнее, чем их бессмысленные представления, я уверен, они бы перестали насмехаться! Если бы они только знали, на что способен Эрик, особенно в таком месте, как Опера! Если бы они только знали сокровенные глубины моих страшных мыслей…

Отныне я не мог жить спокойно… Хотя Эрик торжественно заявил мне, что он сильно изменился и стал самым добродетельным из людей с тех пор, как его полюбили за его истинное «я», – фраза, которая сразу же привела меня в замешательство, – я не мог избавиться от дрожи при мысли о чудовище. Его ужасная, неповторимая и отталкивающая внешность закрывала для него человеческое общество, и мне не раз казалось, что он сам перестал считать себя должным выполнять какие-либо обязательства перед людьми. То, как он говорил о своей любви, только усиливало мои тревоги. Я предвидел в этом событии, на которое он ссылается с характерной для него хвастливостью, причину новых драм, более ужасных, чем всё, что было раньше. Я знал, до какой степени возвышенного и разрушительного отчаяния могла дойти боль Эрика, и его слова, которые смутно предвещали катастрофу, не переставали занимать мои мысли.

С другой стороны, я раскрыл странную нравственную связь, которая установилась между монстром и Кристиной Даэ. Спрятавшись в кладовой, примыкающей к гримёрной юной певицы, я присутствовал на изумительных музыкальных сеансах, которые явно вводили Кристину в состояние восхищённого экстаза. Тем не менее я никак не мог поверить, что голос Эрика – то гремящий, как гром, то нежный, как у ангела, по его желанию – мог заставить её забыть о его внешности. Всё стало для меня ясным, когда я понял, что Кристина ещё не видела его! Мне довелось войти в гримёрную, и, вспомнив уроки, которые он когда-то мне давал, я нашёл механизм, который приводил в движение стену с зеркалом, и понял, как через полые кирпичи, действующие как звуковые трубы, он мог говорить с Кристиной, как будто находился рядом с ней. Я также обнаружил тропинку, ведущую к фонтану и подземелью – темнице коммунаров, – и люк, который позволил бы Эрику проникнуть прямо под сцену.

Несколько дней спустя я был потрясён до глубины души, когда убедился, что Эрик и Кристина Даэ встречаются, и застал чудовище склонившимся над маленьким фонтаном, который струился в коридоре коммунаров (где-то в самом конце, под землёй), освежающим лоб потерявшей сознание Кристины Даэ. Белая лошадь, лошадь Пророка, которая исчезла из конюшен подземелья Оперы, спокойно стояла рядом. Я вышел из укрытия. Это было ужасно. Я видел, как из его золотых глаз посыпались искры, и, прежде чем я успел произнести хоть слово, получил удар в лоб, который оглушил меня. Когда я пришёл в себя, Эрик, Кристина и белая лошадь исчезли. Я не сомневался, что бедняжка была пленницей в доме на озере. Не колеблясь, я решил вернуться к берегу, несмотря на явную опасность такого предприятия. В течение двадцати четырёх часов я караулил, спрятавшись у тёмного берега, появления монстра, думая, что ему придётся выйти за припасами. Кстати, должен сказать, что, когда он выходил в Париж или осмеливался появляться на публике, он прикрывал своё ужасное отсутствие носа картонным фальшивым носом с приклеенными усами. Это не избавляло его полностью от мрачного вида, так как, проходя мимо, люди говорили: «Вот идёт живой мертвец». Но, по крайней мере, этот облик делал его – я повторяю, лишь отчасти – терпимым для глаз.

Итак, я караулил его на берегу озера – Авернского, как он с усмешкой как-то называл его при мне, – и, устав от долгого ожидания, уже думал: «Он, должно быть, прошёл через другую дверь, ту, что ведёт на «третий уровень подземелий», – как вдруг услышал в темноте тихое журчание. Я увидел два золотых глаза, сверкающих как фонари, и вскоре лодка причалила. Эрик выпрыгнул на берег и направился ко мне.

– Вот уже двадцать четыре часа, как ты здесь, – сказал он. – Ты мне мешаешь! Предупреждаю, всё это плохо закончится! И это будет исключительно по твоей вине! Ведь я проявляю к тебе необычайное терпение… Ты думаешь, что следишь за мной, надутый глупец (цитирую дословно), но это я слежу за тобой и знаю всё, что ты знаешь обо мне. Вчера я пощадил тебя на пути коммунаров, но знай: не вздумай появляться там снова! Всё это безрассудно, ей-богу! И я не уверен, понимаешь ли ты ещё, что значит слово «осторожность»!

Он был так зол, что я даже не рискнул перебивать его в тот момент. После того как он выдохнул, как тюлень, он уточнил свою ужасную мысль, которая совпадала с моими тревожными догадками.

– Да, нужно раз и навсегда – раз и навсегда, я сказал! – понять, что значит осторожность! Я говорю тебе: из-за твоей неосторожности, – ведь тебя уже дважды останавливала тень в фетровой шляпе, не понимая, что ты делаешь в подземельях, и приводила к директорам, которые приняли тебя за эксцентричного перса, любителя театральных трюков и закулисных чудес (я там был… да, я был в их кабинете; ты знаешь, что я везде), – я говорю тебе, что из-за твоей неосторожности люди начнут спрашивать, что ты тут ищешь… и узнают, что ты ищешь Эрика… и захотят, как ты, искать Эрика… и обнаружат дом на озере… Тогда, что ж, дружище, жди неприятностей! И очень крупных неприятностей! Я умываю руки!

Он снова шумно выдохнул.

– Вот так!.. Если секреты Эрика перестанут быть секретами Эрика, то это очень плохо кончится для многих представителей рода человеческого! Вот всё, что я хотел тебе сказать. И если ты не надутый глупец (цитирую дословно), то этого должно быть достаточно!

Он уселся на корме своей лодки и принялся постукивать по деревянной обшивке пятками, ожидая, что я ему отвечу.

– Я ищу не Эрика!.. – коротко сказал я.

– А кого? – спросил он.

– Ты ведь знаешь… Кристину Даэ!

На это он ответил:

– Я имею полное право назначать ей встречи у себя. Меня любят таким, каков я есть.

– Это неправда, – сказал я, – ты похитил её и держишь в плену!

– Послушай, – сказал он. – Ты пообещаешь больше не вмешиваться в мои дела, если я докажу, что она меня любит?

– Да, я обещаю, – без колебаний ответил я, потому что был уверен, что для такого монстра подобное доказательство невозможно.

– Что ж, всё очень просто!.. Кристина Даэ покинет это место, когда захочет. А потом вернётся сюда! Да, вернётся! Потому что ей так будет угодно… Придёт сама, потому что она меня любит!

– О! Я сомневаюсь! Но это твой долг – её отпустить.

– Мой долг, надутый глупец! (Снова цитирую дословно.) Это моя воля… моя воля отпустить её, и она вернётся… потому что она меня любит!.. Всё это, я тебе говорю, закончится свадьбой… свадьбой в церкви Мадлен, надутый глупец! (Дословно.) Ты мне веришь, наконец? Моя свадебная месса уже написана… И ты услышишь этот Kyrie…

Он снова принялся постукивать пятками по деревянной лодке, отбивая ритм, напевая себе под нос: «Kyrie!.. Kyrie!.. Kyrie Eleison!..[20] Ты услышишь, ты услышишь эту мессу!»

– Хорошо, – заключил я, – я поверю тебе, если увижу, как Кристина Даэ выходит из дома на озере и возвращается туда по собственной воле!

– И ты больше не будешь вмешиваться в мои дела? Ну что ж, ты увидишь это сегодня вечером… Приходи на маскарад. Мы с Кристиной заглянем туда на минутку… Потом ты спрячешься в кладовой и увидишь, что Кристина, вернувшись в свою гримёрную, захочет снова пройти по пути коммунаров.

– Договорились!

Если бы я действительно увидел это, мне оставалось бы только склонить голову, ведь красивая женщина всегда имеет право любить самого ужасного монстра, особенно такого, как этот, обладающего магнетизмом музыки, а тем более если она сама – выдающаяся певица.

– А теперь проваливай! Мне пора за покупками!

И я ушёл, всё ещё беспокоясь о Кристине Даэ, и с недобрым предчувствием, вызванным его словами о моей неосмотрительности.

Я спрашивал себя: «Чем всё это закончится? И, хотя по натуре я фаталист, но не мог избавиться от тревоги и угрызений совести из-за того, что однажды помог выжить монстру, который теперь угрожал ни в чём не повинным людям.

К моему изумлению, всё произошло именно так, как он мне рассказал. Кристина Даэ уходила из дома у озера и возвращалась несколько раз, причём, судя по всему, без всякого принуждения. Тогда я решил оставить попытки разгадать эту любовную тайну, что оказалось чрезвычайно трудно из-за тревожных мыслей и подозрений, не покидавших меня. Однако, придерживаясь крайней осторожности, я не совершил ошибки, снова вернувшись к берегам озера или на путь коммунаров. Но навязчивая мысль о тайной двери на третьем уровне подземелий продолжала преследовать меня, и я неоднократно отправлялся в это место, которое, как я знал, обычно пустовало днём. Я часами простаивал там, ничего не делая, спрятавшись за декорацией из «Короля Лахора», оставленной там по неизвестной причине, поскольку этот спектакль ставили редко. Моя настойчивость должна была быть вознаграждена. Однажды я увидел, как монстр подполз ко мне на коленях. Я был уверен, что он меня не видел. Он прошёл между декорацией и опорной балкой, подошёл к стене и что-то нажал, отчего камень сдвинулся, открыв проход. Он исчез, а камень задвинулся сам собой.

Я разгадал секрет монстра, секрет, который однажды мог привести меня к дому на озере.

Чтобы убедиться, я подождал по меньшей мере полчаса, а затем сам нажал на тот же рычаг. Всё произошло точно так же, как с Эриком. Но я не рискнул входить в отверстие, зная, что Эрик дома. Более того, мысль о том, что он мог бы застать меня здесь, напомнила мне о гибели Жозефа Бюке, и, не желая рисковать такой важной находкой, которая могла бы пригодиться людям, я покинул подземелья театра, аккуратно вернув камень на место, используя тот же метод, что когда-то изучил в Персии.

Вы понимаете, надеюсь, что меня всегда очень интересовала суть взаимоотношений Эрика и Кристины Даэ, но не потому, что мучило болезненное любопытство, а потому, что, как я уже говорил, меня не покидала страшная мысль: «Если Эрик обнаружит, что его любят не за него самого, то последствия будут ужасны». И, продолжая осторожно блуждать по Опере, я вскоре узнал правду о печальной любви чудовища. Эрик держал ум Кристины в плену страха, но сердце этой нежной девушки полностью принадлежало виконту Раулю де Шаньи. Пока эти двое, словно невинные влюблённые, играли друг с другом в верхних частях Оперы, избегая чудовища, они даже не подозревали, что кто-то следит за ними. Я был готов на всё: убить монстра, если потребуется, и затем дать объяснения перед судом. Но Эрик никак себя не проявлял, что, впрочем, меня не успокаивало.

Я должен объяснить весь свой план. Я полагал, что чудовище, гонимое ревностью, покинет своё жилище, и это даст мне возможность безопасно проникнуть в дом на озере через проход на третьем уровне подземелий. Было важно узнать, что же там находится! Однажды, устав ждать подходящего момента, я привёл в действие скрытый механизм, сдвинув камень, и сразу услышал великолепную музыку; монстр, оставив двери своего дома открытыми, работал над «Дон Жуаном Триумфатором». Я знал, что это было творение всей его жизни. Я не осмелился двинуться с места и остался в своём тёмном убежище. Через некоторое время он перестал играть и начал расхаживать, как безумный. И громким голосом сказал: «Это всё должно быть закончено к тому времени! Полностью закончено!» Эти слова никак не успокоили меня. Когда музыка возобновилась, я тихо задвинул камень. Однако, несмотря на закрытый проход, я всё ещё слышал слабый, далёкий напев, поднимающийся из глубин земли, как когда-то слышал песню сирены, поднимающуюся из глубин воды. Я вспомнил слова некоторых работников сцены, которые говорили во время расследования смерти Жозефа Бюке: «У тела повешенного звучал странный гул, похожий на заупокойную мессу».

В день похищения Кристины Даэ я приехал в театр только поздно вечером, с трепетом ожидая плохих новостей. У меня было дурное предчувствие, потому что с тех пор, как я прочитал утреннюю газету, сообщавшую о браке Кристины с виконтом де Шаньи, я всё время размышлял: «Не лучше ли выдать монстра?» Но здравый смысл вернулся ко мне, и я осознал, что таким поступком мог только ускорить возможную катастрофу.

Когда моя карета остановилась перед Оперой, я смотрел на эту сияющую твердыню, словно удивляясь, что она всё ещё стоит!

Но я, как и любой истинный восточный человек, немного фаталист, так что в итоге я вошёл, готовый ко всему!

Исчезновение Кристины Даэ во время тюремной сцены, удивившее всех, не застало меня врасплох. Было очевидно, что Эрик похитил её, как истинный король иллюзионистов, каким он на самом деле и является. Я подумал, что, возможно, настал конец для Кристины, а может быть, и для всех нас.

В какой-то момент я даже задумался, не стоит ли предупредить всех этих людей, которые задержались в театре, чтобы они спаслись бегством. Но я снова отказался от мысли о разоблачении, не сомневаясь, что меня примут за безумца. Кроме того, я прекрасно понимал, что, если бы я, например, закричал, чтобы вывести всех этих людей: «Пожар!» – это могло бы привести к давке при бегстве, к панике, к хаосу, который оказался бы хуже самой катастрофы.

Однако лично я решил действовать без промедления. Момент показался мне подходящим. Было ясно, что сейчас Эрик думает только о своей пленнице. Этим нужно было воспользоваться, чтобы проникнуть в его жилище через третий уровень подземелий, и я подумал позвать на помощь бедного отчаявшегося виконта. Он согласился и выразил доверие, которое глубоко меня тронуло. Я отправил слугу за пистолетами. Дарий встретил нас с коробкой в гримёрной Кристины. Я дал один пистолет виконту и посоветовал не зевать, потому что в конце концов Эрик мог ждать нас за стеной. Нам предстояло пройти по пути коммунаров и через люк.

Юный виконт, заметив мои пистолеты, спросил, собираемся ли мы драться на дуэли. Конечно! И я ответил: ещё какой дуэли! Но, разумеется, у меня не было времени что-либо ему объяснять. Виконт – храбрый малый, но всё же он почти ничего не знал о своём противнике! И это было только к лучшему.

Что такое дуэль с самым страшным фехтовальщиком по сравнению с битвой с гениальным иллюзионистом? Я сам с трудом мог свыкнуться с мыслью, что собираюсь сражаться с человеком, который становится видимым только тогда, когда этого захочет, и который, напротив, видит всё вокруг, даже когда для вас всё остаётся в тени! С человеком, чья странная наука, изощрённость, воображение и мастерство позволяют ему манипулировать силами природы, чтобы создать для ваших глаз или ушей иллюзию, которая приведёт вас к гибели! И всё это в подземельях Оперы, то есть в самом царстве фантазий! Можно ли представить это без дрожи? Можно ли вообще понять, что произойдёт с глазами или ушами посетителя Оперы, если в неё, со всеми её пятью уровнями под землёй и двадцатью пятью над землёй, запереть Робера Удена – свирепого и «весёлого», который то насмехается, то ненавидит, то вытаскивает деньги из карманов, то убивает! Подумайте об этом: «Сражаться с мастером люков?» Боже мой! Сколько он создал у нас, во всех наших дворцах, этих удивительных люков и вращающихся ловушек, лучших из всех существующих! Сражаться с мастером люков и ловушек в его же собственной стране люков и ловушек!

Я надеялся, что Эрик всё ещё был с Кристиной Даэ в доме на озере, куда ему пришлось нести её, когда она снова потеряла сознание, но боялся и того, что он может оказаться рядом, размахивая пенджабским лассо!

Никто лучше Эрика не владел искусством метать петлю Пенджаба. Он был принцем душителей, как и королём иллюзионистов. Когда он заканчивал смешить маленькую султаншу в так называемые «розовые часы Мазендерана», она сама просила его развлечь её чем-то ужасным. И он придумал игру с пенджабской удавкой. Эрик, побывавший в Индии, вернулся оттуда с невероятным мастерством в искусстве удушения. Итак, по распоряжению маленькой султанши Эрика запирали во внутреннем дворе, куда приводили воина – чаще всего приговорённого к смерти, – вооружённого длинным копьём и широким мечом. У Эрика же была только его петля. И всегда в тот момент, когда воин собирался нанести ему сокрушительный удар, раздавался свист петли. Одним движением запястья Эрик затягивал тонкое лассо на шее несчастного и тут же волок его к окну, где маленькая султанша и её служанки наблюдали и аплодировали. Маленькая султанша сама научилась метать петлю Пенджаба и таким образом убила нескольких своих рабынь, а также некоторых подруг. Но я предпочитаю оставить эту ужасную тему «розовых часов Мазендерана». Я упомянул о ней только потому, что, спускаясь в подземелья Оперы вместе с виконтом де Шаньи, был вынужден предупредить своего спутника об угрозе удушения. В подземельях наши пистолеты уже не могли нам помочь, ведь если Эрик не помешал нам пройти путём коммунаров, он не станет сражаться в открытую. А вот задушить нас – вполне. У меня не было времени объяснить всё это в деталях виконту, кроме того, я не хотел усложнять ситуацию, рассказывая ему, что где-то в темноте может вот-вот просвистеть петля Пенджаба. Я ограничился тем, что посоветовал мсье де Шаньи всегда держать руку на уровне глаз, согнув её в позе стрелка, ожидающего команды «Огонь!». Такая поза собьёт с толку даже самого искусного душителя. Вместо шеи он захочет набросить лассо на руку или кисть, и тогда петля, которую легко снять, станет безвредной.

Увернувшись от комиссара полиции и закрывателей дверей, от пожарной команды, впервые встретившись с крысоловом и оставшись незамеченными персонажем в фетровой шляпе, мы с виконтом благополучно добрались до третьего яруса, нашли то самое место между опорной балкой и декорациями «Короля Лахора». Я привёл в действие камень, и мы прыгнули в жилище, которое Эрик построил внутри двойной стены фундамента Оперы (и сделал это, как ни странно, совершенно спокойно, ведь Эрик был одним из первых каменщиков, нанятых архитектором Оперы, Филиппом Гарнье, и продолжал тайно работать, когда официальные работы были приостановлены во время войны, осады Парижа и Коммуны).

Я знал Эрика достаточно хорошо, чтобы предположить, что смогу разгадать все хитрости, которые он мог разработать за это время. Я помнил, во что он превратил дворец в Мазендеране. Из самого обычного здания он сделал настоящий дом дьявола, где каждое слово подслушивалось и передавалось эхом. Сколько семейных драм и кровавых трагедий было связано с его ловушками! Более того, в его «изменённых» дворцах никогда нельзя было точно понять, где ты находишься. Его изобретения поражали воображение. Несомненно, самой любопытной, самой ужасной и самой опасной из них была камера пыток. В исключительных случаях, когда маленькая султанша хотела развлечься, мучая кого-то из простолюдинов, туда впускали обычных людей, но в основном её предназначение – для приговорённых к смерти. По моему мнению, это было самое чудовищное изобретение «розовых часов Мазендерана». Если узник камеры пыток терял силы и больше не мог терпеть страдания, ему великодушно предоставляли возможность закончить их с помощью петли Пенджаба, оставленной у подножия железного дерева.

И каково же было моё потрясение, когда, войдя в жилище монстра, я понял, что комната, в которую мы с виконтом де Шаньи угодили, была точной копией камеры пыток из Мазендерана.

У наших ног я нашёл петлю Пенджаба, о которой думал всю ночь. Я был уверен, что этот шнур уже использовался для Жозефа Бюке. Главный машинист, должно быть, как и я, однажды застал Эрика за тем, как тот приводил в действие камень на третьем подземном уровне. Вероятно, из любопытства он попытался пройти через проход, прежде чем камень закрылся, и упал в камеру пыток. Он покинул её только повешенным. Я вполне могу представить, как Эрик притащил тело, от которого хотел избавиться, на задворки декораций и повесил его там для устрашения!

Думаю, что позже Эрик вернулся за пенджабской петлёй, которая сплетена из кошачьих кишок и могла бы привлечь ненужное внимание полицейских. Именно так я объясняю исчезновение верёвки.

И вот я обнаружил петлю у наших ног, в камере пыток… Я не из пугливых, но холодный пот залил моё лицо.

Фонарь, свет которого маленьким красным диском прыгал по стенам слишком хорошо известной мне комнаты, дрожал в моей руке.

Рауль заметил это и спросил:

– Что происходит, мсье?

Я жестом велел ему замолчать, ведь у меня оставалась последняя надежда, что чудовище ещё ничего не знает о том, что кто-то попался в камеру пыток.

Но даже эта надежда не могла дать нам спасения, потому что я вполне мог представить, что со стороны третьего подземного уровня камера пыток служила для охраны жилища на озере, и делала это, возможно, автоматически.

Тогда, возможно, и пытки начнутся автоматически. Знать бы, какие наши движения запустят механизмы?

Я настоятельно рекомендовал своему спутнику сохранять абсолютную неподвижность.

Повисло тягостное молчание.

Мой красный фонарь продолжал кружить по камере пыток… я узнавал… я узнавал её…»