Наконец они очутились на крыше. Кристина порхала по ней легко, будто ласточка. Взгляды влюблённых, пронзая пространство между тремя куполами и треугольным фронтоном, летели вдаль. Где-то внизу раскинулся другой мир. Кристина притянула к себе Рауля, и они вместе пошли по цинковым улицам, по чугунным аллеям; они вместе отражались в огромных баках, полных дождевой воды, где летом мальчики из танцевальных классов ныряли и учились плавать. Тень следовала за ними по пятам, распластывалась на крышах, вытягивалась на перекрёстках железных дорожек. Влюблённые не заметили её и в ту минуту, когда наконец доверчиво уселись под защитой Аполлона, который простирал свою бронзовую лиру к небу, горящему весенним закатом.

Над ними всё пылало огнём. Облака, окутанные золотом и пурпуром уходящего солнца, медленно проплывали в вышине изысканным шлейфом. Кристина сказала:

– Скоро мы отправимся дальше и быстрее этих облаков, к краю света, а потом вы оставите меня, Рауль. Но если в тот миг, когда вы придёте за мной, я откажусь уйти, вы заберёте меня силой!

С какой напряжённой решимостью, словно обращаясь против самой себя, она произнесла эти слова, прижимаясь к любимому!

– Вы боитесь передумать, Кристина? – потрясённо спросил он.

– Не знаю, – покачала она головой. – Это настоящий демон!

Вздрогнув, она зарылась в его объятия.

– Я боюсь возвращаться к нему, под землю!

– И не возвращайтесь. К чему?

– Если я не вернусь, на нас обрушатся страшные беды! Но я больше не могу! Не могу! Конечно, он достоин жалости, но… он слишком ужасен! И у меня остался только один день. Если я не приду, он явится за мной со своим голосом. Потащит к себе, в подземелье, и станет на колени передо мной со своей мёртвой головой! И скажет, что любит меня! И будет плакать! Ах, эти слёзы! Рауль! Эти слёзы в чёрных провалах его черепа. Я больше не могу видеть эти слёзы!

Она судорожно заламывала руки, а Рауль, охваченный тем же отчаянием, обнимал её, прижимая к сердцу:

– Нет! Нет! Вам больше не нужно слушать его признания в любви! Вы больше не увидите его слёз! Бежим! Сейчас же, Кристина, бежим!

И уже он хотел увлечь её за собой, но она остановила его.

– Нет, нет, – сказала она, качая головой, – не сейчас! Это было бы слишком жестоко… Позвольте ему услышать мой голос ещё раз, завтра вечером, в последний раз… А потом мы уйдём. В полночь вы придёте за мной в гримёрную, ровно в полночь. А он тем временем будет ждать меня у озера… Мы будем свободны, и вы увезёте меня! Даже если я откажусь, вы должны поклясться, Рауль! Потому что я чувствую: если я вернусь туда, я, возможно, уже не выйду обратно.

Помолчав, она добавила:

– Вам не понять!

И она издала вздох, на который, казалось, ответил другой вздох позади неё.

– Вы слышали? – Кристина вздрогнула.

– Нет, – заверил её Рауль, – я ничего не слышал.

– Это слишком ужасно, – призналась она, – всё время так трястись от страха. И всё же здесь нам ничего не угрожает; мы у меня дома, в небе, на открытом воздухе, при свете дня. Солнце пылает, а ночные птицы не любят смотреть на солнце! Я никогда не видела его при дневном свете… Это должно быть ужасно! – пробормотала она, устремив на Рауля затуманенные глаза. – Ах, первый раз, когда я его увидела! Я думала, он тут же умрёт!

– Почему? – спросил Рауль, испугавшись её неожиданного признания. – Почему вы подумали, что он умрёт?

– Потому что я его увидела!

На этот раз Рауль и Кристина обернулись одновременно.

– Здесь кто-то есть, и он страдает! – сказал Рауль. – Может быть, раненый… Вы слышали?

– Я ничего не могу сказать, – призналась Кристина, – даже когда его нет рядом, я всегда слышу его вздохи. Однако если слышали и вы…

Молодые люди встали, огляделись… На огромной свинцовой крыше было пусто. Они снова сели. Рауль спросил:

– Как вы увидели его впервые?

– Три месяца я слышала его, но не видела. Когда я услышала его впервые, то подумала, как и вы, что это восхитительный голос, который поёт в соседней гримёрке. Я вышла и искала его повсюду; но моя гримёрная, как вы знаете, Рауль, в укромном уголке. Я никого не нашла, а он в это время оставался в моей комнате. И он не только пел, он говорил со мной, отвечал на вопросы. Настоящий мужской голос, только прекрасный, как голос ангела. Как я могла объяснить такое невероятное явление? Я никогда не переставала думать об Ангеле музыки, которого мой бедный отец обещал прислать с того света. Я осмеливаюсь говорить с вами о таком ребячестве, Рауль, потому что вы знали моего отца, и он любил вас. Мы с вами в детстве верили в Ангела музыки, и я совершенно уверена, что вы не станете насмехаться надо мной. Я сохранила нежную и доверчивую душу маленькой Лотты, и жизнь с матушкой Валериус не могла этого изменить. Я простодушно отдала эту душу Голосу, принимая его за ангела. И моя матушка, которая ничего не знала о загадочном феномене, первой сказала: «Это, должно быть, ангел. По крайней мере, спроси его». Я так и сделала, и Голос ответил, что он действительно тот самый ангел, которого мне обещал отец. С этого момента между нами установилась тесная связь, и я доверилась Голосу полностью. Он сказал, что спустился на землю, чтобы дать мне вкусить высшие радости вечного искусства, и попросил разрешения давать мне уроки музыки. Я с восторгом согласилась и не пропустила ни одного урока, которые он назначал в моей гримёрной, когда этот уголок Оперы был совершенно пуст. О, что это были за уроки! Даже вы, хоть и слышали Голос, не в силах этого представить.

– Конечно нет! – подтвердил молодой человек. – Кто же вам аккомпанировал?

– Удивительная, незнакомая мне музыка звучала за стеной. А Голос будто знал, чему успел научить меня отец перед смертью. Я делала огромные успехи, на которые при других обстоятельствах ушли бы годы. Постепенно Голос исправил мои слабости, увеличил силу звука, улучшил дыхание и открыл секреты развития грудных нот в сопрано. Но самое главное – он зажёг во мне священный огонь вдохновения. Душа Голоса наполняла мою душу, и я чувствовала, как гармония наполняет меня.

Через несколько недель я не узнавала себя, когда пела. Это даже пугало меня. Я боялась, что тут замешана какая-то магия. Но матушка Валериус успокаивала меня. Она считала, что я слишком простодушна, чтобы стать жертвой демона.

– Мои успехи оставались тайной, о которой знали только Голос, матушка Валериус и я – так распорядился сам Голос. Забавно, но вне гримёрной я пела как обычно, и никто ничего не замечал. Я выполняла всё, что хотел Голос. Он говорил мне: «Нужно подождать. Вы увидите! Мы поразим Париж!» И я ждала. Я жила как в экстатическом сне, где мной командовал Голос.

В это время, Рауль, я увидела вас в зале и так обрадовалась, что и не подумала скрывать счастье, вернувшись в гримёрную. К несчастью, Голос уже был там и сразу понял: что-то случилось. Он спросил, что со мной, и я не нашла причин скрывать от него нашу светлую историю и те чувства, которые вы рождали в моём сердце. Тогда Голос замолчал: я звала его, но он не отвечал. Я умоляла, но всё было тщетно. Я обезумела от страха, что он ушёл навсегда! О, если бы так и было, мой друг!

В тот вечер я вернулась домой в отчаянии. Бросилась в объятия матушки Валериус и сказала:

– Голос ушёл! И, возможно, никогда больше не вернётся!

Она испугалась не меньше моего и спросила, что случилось. Я рассказала ей обо всём. И она сказала:

– Ну конечно, Голос ревнует! И тогда я, друг мой, задумалась и поняла, что люблю вас.

Кристина на мгновение замерла. Она склонила голову на грудь Рауля, и они обнялись. В охватившем их волнении влюблённые не заметили, вернее, не почувствовали, как в нескольких шагах от них пронеслась тень с двумя огромными чёрными крыльями. Она подошла к ним так близко, что ещё шаг – могла бы наброситься и задушить.

– На следующий день, – продолжила Кристина с глубоким вздохом, – я вернулась в свою гримёрную, не зная, что и думать. Голос был там. О, мой друг! Он так печально говорил со мной! Он сказал прямо, что если я отдам своё сердце кому-либо на земле, то ему, Голосу, придётся вернуться на небо. И он сказал это с такой искренней мукой, что я уже тогда должна была бы насторожиться и понять, что чувства меня обманывают. Но моя вера в это явление, связанное так тесно с образом моего отца, всё ещё была непоколебимой. Больше всего я боялась никогда не услышать Голоса.

В то же время я размышляла над своими чувствами к вам; я видела в них только опасность и не была уверена, помните ли вы обо мне. Как бы то ни было, ваше положение в обществе не позволяло мне и мечтать о браке с вами. Я поклялась Голосу, что вы для меня лишь брат, что вы никогда не займёте другого места в моём сердце и что оно свободно от всякой земной любви… Вот почему, мой друг, я отводила взгляд, когда вы пытались привлечь моё внимание, и не узнавала вас… Вот почему я не видела вас!

Уроки с Голосом были наполнены каким-то божественным восторгом. Никогда красота звуков не обладала мной до такой степени. Однажды Голос сказал мне:

– Ступай, Кристина Даэ, и подари людям небесную музыку!

– В тот вечер были торжественные проводы мсье директоров. Карлотта почему-то не пришла, и меня пригласили заменить её. Не знаю, как это случилось, но я пела… Я пела с неведомым мне восторгом; мне казалось, что у меня выросли крылья, что моя душа, охваченная пламенем, покинула тело!

– О, Кристина! – воскликнул Рауль, глаза которого увлажнились от воспоминаний. – В тот вечер моё сердце трепетало от каждого звука вашего голоса. Я видел, как слёзы стекали по вашим бледным щекам, и плакал вместе с вами. Как вы могли петь и при этом плакать?

– Силы покинули меня, – ответила Кристина. – Я закрыла глаза… Когда я их открыла, вы были рядом! Но Голос тоже был там. Рауль! Я испугалась за вас и снова не захотела признать вас. Я засмеялась, когда вы напомнили, как принесли мой шарф из моря! Увы, Голос не обманешь! Он вас сразу узнал. И стал ревновать! Два дня подряд он устраивал мне ужасные сцены. Он говорил: «Вы его любите! Если бы вы его не любили, то не убегали бы от него. Старому другу вы бы просто пожали руку… Но вы боитесь остаться с ним наедине, потому что любите его!»

– Хватит! – воскликнула я Голосу в гневе. – Завтра я еду в Перро на могилу отца и попрошу мсье Рауля де Шаньи сопровождать меня.

– Делайте как хотите, – ответил он. – Но знайте, я тоже буду в Перро, потому что я всегда там, где вы, Кристина. И если вы останетесь мне верны, я сыграю вам на скрипке мёртвого «Воскресение Лазаря». Приходите на могилу вашего отца, когда пробьёт полночь!

Так я и написала вам то письмо, которое привело вас в Перро. Как я могла так обмануться? Почему я не заподозрила неладное в ревности Голоса? Увы, я не принадлежала себе: он распоряжался мною! У него было всё, чтобы обмануть невинную душу!

– Но в конце концов, – воскликнул Рауль, – вы узнали правду!.. Так почему же не прекратили этот отвратительный кошмар?

– «Узнала правду»! Рауль! «Прекратила кошмар»! Да я вошла в этот кошмар только в тот день, когда узнала правду! Замолчите! Замолчите! Да, я ничего вам не говорила… Но теперь, когда мы спустимся с небес на землю, пожалейте меня, Рауль! Пожалейте меня! Итак, тем вечером, когда Карлотта решила, что превратилась на сцене в отвратительную жабу, и начала квакать, будто всю жизнь прожила на болотах… вечером, когда зал внезапно погрузился во тьму под громовой удар люстры, рухнувшей на пол… В тот вечер были мёртвые и раненые, и весь театр огласился скорбными воплями. Моей первой мыслью, Рауль, в разгар катастрофы, была мысль и о вас, и о Голосе, потому что в то время вы оба занимали равные половины моего сердца. Вас я увидела в ложе с братом и успокоилась, – вам ничто не угрожало. А вот за Голос я испугалась; да, испугалась по-настоящему, как если бы он был обычным живым человеком, способным умереть. Я думала: «Господи! А вдруг люстра раздавила Голос?» В тот момент я находилась на сцене и была настолько вне себя, что собиралась бежать в зрительный зал искать Голос среди погибших и раненых. Но тут мне пришло в голову, что, если с ним ничего не случилось, он, должно быть, уже в моей гримёрной, чтобы меня успокоить. Я бросилась к себе. Голоса там не было. Я заперлась внутри и, обливаясь слезами, умоляла его появиться, если он ещё жив. Голос не ответил, но вдруг я услышала длинный, дивный стон, который узнала сразу. Это был плач Лазаря, когда, по слову Иисуса, он начинает поднимать веки и вновь видеть свет дня. Это были слёзы скрипки моего отца. Я узнала штрихи смычка Даэ, те самые, Рауль, которые когда-то зачаровывали нас на дорогах Перро, те самые, которые озаряли ночь на кладбище. А затем вновь, на невидимом триумфальном инструменте, раздалась ликующая хвала Жизни, и Голос, наконец, дал о себе знать, начав петь величественную и повелительную фразу: «Иди! Верь в меня! Те, кто верит в меня, воскреснут! Иди! Те, кто верят в меня, не могут умереть!» Я не могу описать вам то впечатление, которое произвела на меня эта музыка, воспевающая вечную жизнь, в тот самый миг, когда рядом бедные, несчастные, раздавленные роковой люстрой испускали крики страдания… Мне показалось, что музыка зовёт и меня, приказывает подняться, идти за ней. Мелодия удалялась, а я следовала за ней. «Иди! Верь в меня!» Я верила ей, я шла… я шла, и, что удивительно, моя гримёрная, казалось, растягивалась передо мной… растягивалась… Очевидно, это был какой-то эффект зеркал… потому что передо мной было зеркало… И вдруг я оказалась за пределами своей гримёрной, сама не понимая как.

Рауль прервал рассказ девушки:

– Вы не знаете как? Кристина! Вам бы следовало сохранять трезвость рассудка!

– Ах, мой бедный друг, и тем не менее я не знаю, как это случилось! Вы видели, как я исчезла из гримёрной однажды, так что, возможно, вы смогли бы объяснить это, но не я! Могу сказать лишь одно: стоя перед зеркалом, я внезапно перестала видеть его. Тогда я стала искать его позади себя, но ни зеркала, ни гримерной там не было. Я оказалась в тёмном коридоре и от страха закричала! Вокруг меня царил мрак; вдали слабый красноватый свет освещал угол стены, перекрёсток коридоров. Мой голос один заполнял пространство, ибо пение и скрипки смолкли. И вот, внезапно, в темноте, рука коснулась моей руки… или, скорее, что-то костлявое и ледяное, что схватило меня за запястье и не отпускало. Я снова закричала. Рука обвила мою талию, и меня подняли… Я на мгновение боролась, охваченная ужасом; мои пальцы скользили по влажным камням, не находя опоры. А затем я больше не двигалась, думая, что умру от страха. Меня несли к слабому красному свету; мы вошли в этот свет, и тогда я увидела, что нахожусь в руках мужчины, закутанного в большой чёрный плащ, с маской, закрывающей всё его лицо… Я сделала последнее отчаянное усилие: мои мышцы напряглись, рот раскрылся, чтобы снова закричать от ужаса, но рука закрыла его, рука, которую я почувствовала на своих губах, на коже… и которая пахла смертью! Я потеряла сознание. Сколько времени я провела без чувств? Не могу сказать. Когда я открыла глаза, нас окутывала полутьма. На земле стоял фонарь, освещавший поток воды из фонтана. Вода, журча, вытекала из стены и тут же исчезала под полом, на котором я лежала. Моя голова покоилась на колене человека в чёрном плаще и маске, а молчаливый спутник освежал мои виски с таким вниманием, заботой и нежностью, что это казалось ещё более невыносимым, чем грубое похищение мгновение назад. Его руки, какими бы нежными они ни были, всё равно пахли смертью. Я попыталась их оттолкнуть, но у меня не хватило сил. Едва дыша, я спросила: «Кто ты? Где Голос?» В ответ раздался лишь вздох. Вдруг моё лицо овеяло тёплым дыханием, и в темноте, рядом с чёрной фигурой мужчины, я смутно различила белую фигуру. Чёрная фигура подняла меня и положила на белую. И тут же до моих ошеломлённых ушей донеслось радостное ржание, и я прошептала: «Цезарь!» Конь вздрогнул. Друг мой, я полулежала в седле и узнала белого коня, которого так часто баловала сладостями. В театре болтали, будто коня украл Призрак Оперы. Я верила в Голос и никогда не верила в Призрака. И всё же я была здесь, дрожала и думала, не пленил ли меня Призрак?! От всего сердца я призвала Голос на помощь, ведь я никогда бы не подумала, что Голос и Призрак – одно целое! Вы слышали о Призраке Оперы, Рауль?

– Да, – ответил молодой человек. – Но скажите, Кристина, что с вами случилось, когда вы оказались на белом коне?

– Я не шевелилась и позволила везти себя… Постепенно странная апатия сменила тот ужас и тревогу, в которые меня погрузило это дьявольское приключение. Чёрная фигура поддерживала меня, и я больше не пыталась вырваться. Внутри меня разлилось какое-то странное спокойствие, и я подумала, что нахожусь под благотворным воздействием какого-то эликсира. Я полностью сохраняла ясность чувств. Мои глаза начали привыкать к темноте, которая, впрочем, время от времени озарялась краткими вспышками света…

Я поняла, что мы находились в узкой круговой галерее, и представила себе, что эта галерея огибает Оперу, которая под землёй невероятно огромна. Однажды, друг мой, лишь однажды, я спускалась в эти подземелья, которые кажутся безмерными, но остановилась на третьем уровне, не осмеливаясь углубляться дальше в недра земли. А ведь под моими ногами скрывались ещё два уровня, где могла бы разместиться целая подземная городская жизнь. Но те образы, которые я увидела, заставили меня бежать. Там были демоны, чёрные, как ночь, перед огромными котлами, они размахивают лопатами, вилами, разжигают огонь, раздувают пламя, угрожают, если приблизиться, и вдруг раскрывают перед вами пылающую пасть своих печей!

И вот, когда Цезарь, спокойно неся меня в этом ночном кошмаре, шагал вперёд, я внезапно увидела вдали, совсем далеко, крошечные фигуры, как если бы смотреть через перевёрнутый телескоп, – чёрных демонов перед красными очагами печей… Они появлялись, исчезали, вновь появлялись в странном ритме… И наконец исчезли. Человеческая фигура продолжала меня поддерживать, а Цезарь шёл без проводника, уверенно ставя копыта. Я не могу даже приблизительно сказать, сколько длилось это путешествие в ночи; у меня было лишь чувство, что мы идём по кругу! Что мы спускаемся по неумолимой спирали к самому сердцу земных бездн. Или это только моя голова кружилась? Нет, вряд ли. В мыслях прояснилось, я сосредоточилась… Однажды Цезарь раздул ноздри, вдохнул воздух и чуть ускорил шаг. Я почувствовала влажность в воздухе, а затем конь остановился. Сумрак чуть рассеялся. Нас окружал голубоватый свет. Я огляделась, пытаясь понять, куда мы зашли. Мы стояли на берегу озера, воды которого, тяжёлые, как свинец, терялись вдали в темноте… Но голубой свет освещал берег, и я увидела маленькую лодку, привязанную к железному кольцу у причала!

Конечно, я знала, что всё это существует на самом деле, и вид этого озера и лодки под землёй не казался мне чем-то сверхъестественным. Но подумайте о тех исключительных обстоятельствах, в которых я оказалась на этом берегу. Души умерших, подходя к Стиксу, вряд ли подвержены большей тревоге. Харон, должно быть, не мрачнее, не молчаливее, чем этот человек в чёрном, который перенёс меня в лодку. Иссякло ли действие загадочного эликсира? Или прохлада этих мест вернула мне ясность рассудка? Однако оцепенение рассеялось, и я задвигалась, чем, несомненно, выдала обуревавший меня страх.

Мой зловещий спутник, должно быть, это заметил, потому что быстрым жестом отпустил Цезаря, который бросился в темноту галереи, и я услышала стук его подков по каменным ступеням. Человек в чёрном запрыгнул в лодку, освободил её от железного кольца, схватил вёсла и начал грести сильно и быстро. Его глаза, сверкавшие под маской, не отрывались от меня; я чувствовала тяжесть его неподвижного взгляда. Вода вокруг нас была неподвижна. Мы скользили по голубоватой дымке, о которой я вам говорила, а затем вновь оказались в полной тьме, пока не причалили. Лодка ударилась о твёрдую поверхность, и меня снова подняли на руки. Я завизжала. А потом вдруг замолкла, поражённая светом. Да, ослепительным светом, в который меня внезапно окунули. Я вскочила на ноги. Силы полностью вернулись ко мне. Я оказалась в центре гостиной, которая была пышно украшена, обставлена и буквально утопала в цветах, но в цветах странных, привязанных шёлковыми лентами к корзинам, как те, что выставлены в витринах магазинов на бульваре, – в цветах слишком вычурных, как те, что я находила в своей гримёрной после каждого дебюта. В центре этого густого аромата, такого «парижского», стояла фигура человека в чёрном с маской, скрестив руки… и вот он заговорил.

– Успокойтесь, Кристина, – услышала я. – Вам ничто не угрожает.

Это был Голос!

Не могу сказать, какое чувство охватило меня с большей силой – гнев или изумление. Я попыталась сорвать маску, чтобы увидеть лицо Голоса. Однако человек в чёрном сказал:

– Не притрагивайтесь к маске, и с вами ничего не случится!

Он взял меня за запястья и заставил сесть.

А потом он опустился передо мной на колени и больше ничего не сказал!

Этот смиренный жест вернул мне храбрость; а свет, заливавший всё вокруг, – чувство реальности. Как бы там ни было, меня окружали привычные вещи, до которых можно было дотронуться. Эти гобелены на стенах, мебель, канделябры, вазы и даже цветы, которые я знала, где куплены, откуда привезены в позолоченных корзинах и сколько стоили, удерживали моё воображение в пределах комнаты, столь же обыденной, как и другие, с той лишь разницей, что она находилась в недрах Оперы. Без сомнения, я столкнулась с каким-то жутким оригиналом, который таинственным образом обосновался в подвалах, как некоторые – на чердаках, и нашёл себе приют в этом современном Вавилоне, где плели интриги, пели на всех языках и любили на всех наречиях.

Но тогда выходило, что и Голос, который я узнала под маской, принадлежал не Ангелу, а человеку!

Я даже не думала о своём ужасном положении, не рассуждала, что ждёт меня как пленницу в темнице или наложницу – в гареме. Нет! Нет! Нет! Я говорила себе: Голос – это он, это человек! И я заплакала.

Человек, всё ещё стоя на коленях, видимо, понял, отчего я плачу, потому что сказал:

– Это правда, Кристина! Я не ангел, не гений, не Призрак. Я Эрик!

На этом месте рассказ Кристины был вновь прерван. Молодым людям показалось, что где-то позади эхо повторило: «Эрик!» Какое тут эхо? Они огляделись и заметили, что наступила ночь. Рауль сделал движение, словно хотел подняться, но Кристина удержала его.

– Останьтесь! – попросила она. – Вы должны всё узнать здесь!

– Почему именно здесь, Кристина? Я боюсь за вас, ночи прохладные.

– Нам нужно бояться только люков, мой друг, а здесь мы от них очень далеко. И я не имею права встречаться с вами вне театра. Сейчас не время его раздражать… Не будем пробуждать его подозрения.

– Кристина! Что-то мне подсказывает, что мы ошибаемся, откладывая всё до завтрашнего вечера, – нам нужно бежать немедленно!

– Если он не услышит, как я пою завтра вечером, это принесёт ему бесконечную боль.

– Трудно не причинить боли Эрику и при этом сбежать от него навсегда…

– Вы правы, Рауль. Мой побег убьёт его.

Девушка добавила глухим голосом:

– Но и мы рискуем… что он убьёт нас.

– Он так сильно вас любит?

– До смерти!

– Но ведь можно отыскать его убежище. Пойти к нему. Если Эрик не Призрак, с ним можно поговорить и даже добиться ответа!

Кристина покачала головой:

– Нет! Нет! Справиться с Эриком невозможно! Нам остаётся только бежать!

– Вы могли убежать, но всё же вернулись к нему?

– Потому что это было необходимо. И вы сами поймёте, когда узнаете, как я выбралась из его жилища.

– Ах! Как же я его ненавижу! – воскликнул Рауль. – А вы, Кристина? Скажите, чтобы я мог с большим спокойствием слушать продолжение этой истории… Вы его ненавидите?

– Нет, – коротко ответила Кристина.

– Ах! К чему слова! Вы, несомненно, его любите! Ваш страх, ваши кошмары – всё это тоже любовь, и самая сладкая! Та, в которой вы себе не признаётесь, – объяснил Рауль с горечью. – Та, при мысли о которой по телу бегут мурашки… Подумайте только: человек, живущий во дворце под землёй!

И он засмеялся…

– Вы хотите, чтобы я вернулась туда?! – резко прервала его девушка. – Осторожнее, Рауль, я уже говорила: я туда не вернусь!

Повисла пугающая тишина… Молчали собеседники, молчала тень, что слушала позади…

– Прежде чем ответить вам… – наконец заговорил Рауль, – я хотел бы знать, какое чувство он у вас вызывает, если это не ненависть?

– Отвращение! – сказала она. И слово это прозвучало с такой силой, что заглушило вздохи ночи. – Вот в чём ужас, – продолжила Кристина, всё больше разгораясь от лихорадочного возбуждения. – Мне он отвратителен, но ненависти я к нему не испытываю. Как можно его ненавидеть, Рауль? Представьте Эрика у моих ног, в его обиталище на берегу подземного озера. Он винит себя, проклинает себя, умоляет простить его!

Он признаётся в своём обмане. Он любит меня! Он бросает к моим ногам огромное и трагическое чувство! Он украл меня из-за любви! Он запер меня в подземелье из-за любви… Он обожает меня, ползает передо мной на коленях, стонет, плачет!.. И когда я встаю, Рауль, когда я говорю ему, что стану лишь презирать его, если он немедленно не вернёт мне свободу, которую отнял, происходит невероятное… Он предлагает мне свободу. И мне остаётся только уйти. Он готов показать путь наверх. Но… но он тоже поднимается. И я вынуждена вспомнить, что, даже если он не Призрак, не ангел, не гений, он – Голос, потому что он начинает петь!

Я слушаю… и остаюсь!

В тот вечер мы больше не обменялись ни словом… Он играл на арфе и пел одновременно голосом мужчины и голосом ангела. Пел романс Дездемоны. Вспомнив о том, как звучала эта мелодия в моём исполнении, я устыдилась. Мой друг, в музыке есть такая сила, что весь внешний мир исчезает, остаётся лишь то, что касается сердца звуками. Моя невероятная история была забыта. Жил только этот голос, и я, очарованная, следовала за ним, как овца в стаде Орфея! Этот голос водил меня через боль и радость, через муки и отчаяние, через ликование, через смерть и торжественные гимны… я слушала… Он пел… Он исполнял неизвестные произведения, давал услышать новую музыку, которая вызывала во мне странное чувство сладости, нежности, покоя… музыка, которая, растревожив мою душу, постепенно успокаивала её и приводила на порог сна. Я уснула.

Когда я проснулась, то обнаружила, что лежу одна на кушетке в комнате с обычной кроватью из красного дерева, стены которой были обтянуты узорчатой тканью, а свет исходил от лампы, стоящей на мраморном комоде эпохи Луи-Филиппа. Что это был за новый декор?.. Я провела рукой по лбу, словно хотела изгнать дурной сон… Увы! мне не понадобилось много времени, чтобы понять: это не сон! Я была пленницей и могла выйти из своей комнаты лишь в роскошную ванную с горячей и холодной водой. Вернувшись в комнату, я заметила на комоде записку, написанную красными чернилами. Она окончательно прояснила моё печальное положение и, если в этом ещё была необходимость, развеяла все сомнения в реальности происходящего. «Моя дорогая Кристина, – говорилось в записке, – будьте совершенно спокойны за свою судьбу. У вас нет на свете более верного и преданного друга, чем я. Вы сейчас одна в этом доме – он принадлежит вам. Я вышел, чтобы обойти магазины и принести необходимое бельё и платье».

«Сомнений нет, – вскричала я, – меня похитил безумец! Что же теперь со мной будет? И сколько времени этот несчастный думает держать меня взаперти в своей подземной тюрьме?»

Я бегала по маленькой квартирке, безуспешно ища выход. С горечью обвиняла себя в глупом суеверии и получала мрачное удовольствие, высмеивая собственную же наивную радость, с которой прежде встречала голос Ангела музыки… Когда человек глуп, ему следует ожидать самых невероятных бедствий, он их заслуживает! Мне захотелось надавать себе тумаков, я и хохотала над собой, и плакала одновременно. В таком состоянии меня нашёл Эрик.

Трижды коротко постучав в стену, он спокойно вошёл через дверь, которую я не смогла обнаружить и которую он оставил незапертой. Он был нагружен коробками и свёртками и неторопливо разложил их на моей кровати, а я осыпала его оскорблениями и требовала, чтобы он снял маску, не притворяясь, что скрывает под ней лицо честного человека.

Он ответил мне совершенно спокойно:

– Вы никогда не увидите лица Эрика.

Затем он упрекнул меня за то, что к этому часу я ещё не привела себя в порядок, и соизволил сообщить, что уже два часа дня. Он дал мне полчаса, чтобы заняться собой, – при этом заботливо завёл мои часы и поставил их на правильное время. После этого пригласил меня в столовую, где, как он объявил, нас ожидал превосходный обед. Я была очень голодна. Захлопнув дверь перед его носом, зашла в туалетную комнату. Приняла ванну, предварительно положив рядом с собой ножницы, которыми собиралась покончить с собой, если безумный Эрик перестанет изображать из себя порядочного человека. Свежесть воды меня приободрила, и когда я вышла к Эрику, то приняла мудрое решение: ни в чём его не задевать и не раздражать, при необходимости льстить ему, чтобы добиться скорейшего освобождения. Вскоре он заговорил о своих планах относительно меня и подробно их изложил. Сказал, что слишком наслаждается моим обществом, чтобы сразу отказаться от него, как обещал накануне. Мне надлежало понять, что бояться в его присутствии мне нечего. Он любит меня, но обещает говорить об этом лишь тогда, когда я сама позволю, а остальное время будет посвящено музыке.

– Что вы подразумеваете под «остальным временем»? – решилась уточнить я.

Он ответил с твёрдостью:

– Пять дней.

– А после этого я буду свободна?

– Вы будете свободны, Кристина, ведь через пять дней вы ко мне привыкнете и перестанете бояться. И тогда вы будете иногда возвращаться, чтобы повидать бедного Эрика!

Тон, которым он произнёс последние слова, глубоко меня тронул. В нём прозвучало такое искреннее отчаяние, что я взглянула на Эрика с состраданием. Я не могла хорошо разглядеть выражение его глаз, и это лишь усиливало чувство беспокойства, когда я смотрела на чёрную шёлковую ткань его маски. Но вот по ней скатилось несколько слезинок – одна, две, три, четыре…

Он молча указал на место напротив него за маленьким столиком, стоявшим в центре комнаты, где накануне Эрик играл на арфе. Я села, пытаясь справиться с волнением. Но всё же очень хотелось есть, и я с удовольствием съела несколько раков, кусок куриного крыла и запила их бокалом токайского вина, которое, как уверял мой хозяин, он лично привёз из погребов Кёнигсберга, в которых некогда бывал и Фальстаф. Он не ел и не пил. Я спросила, какой он национальности и не указывает ли имя Эрик на скандинавское происхождение. Он ответил, что у него нет ни имени, ни родины и что имя Эрик он выбрал случайно. Я спросила, почему, если он меня любит, он не нашёл другого способа признаться в этом, кроме как утащить меня с собой и запереть под землёй.

– Очень сложно, – сказала я, – добиться любви в гробнице.

– Ничего не поделаешь, – ответил он ровным тоном, – каждый берёт от жизни то, что может.

Затем он поднялся и протянул мне руку, желая показать апартаменты. Я непроизвольно отшатнулась и даже вскрикнула. То, к чему я прикоснулась, было одновременно влажным и костлявым, и я вспомнила, что его руки пахнут смертью.

– Простите… – простонал он и открыл передо мной дверь.

– Вот моя комната, – сказал Эрик. – Она довольно любопытная. Хотите посмотреть?

Я не колебалась. Его манеры, слова, весь его вид внушали мне доверие… а ещё я чувствовала, что бояться не стоит.

Я вошла. Мне показалось, что это погребальная комната. Все стены были затянуты чёрным, но вместо орнамента, дополняющего траурный антураж, по огромным нотным линейкам вились ноты из партитуры «Судного дня». В центре же комнаты стоял алый парчовый балдахин, а под балдахином – открытый гроб.

При виде этого зрелища я отшатнулась.

– Там я и сплю, – сказал Эрик. – В жизни ко всему нужно привыкать, даже к вечности.

Я отвернулась, настолько зловещее впечатление произвела на меня эта картина. Затем мой взгляд упал на клавиатуру органа, занимавшего половину стены. На столе лежала тетрадь, испещрённая красными пометками. Я попросила разрешения заглянуть в неё и прочла на первой странице: «Дон Жуан Триумфатор».

– Да, – сказал он, – иногда я сочиняю. Я начал эту работу двадцать лет назад. Когда произведение будет закончено, заберу его с собой в гроб и больше не проснусь.

– Работайте над ней как можно меньше, – сказала я.

– Иногда я работаю по пятнадцать дней и ночей подряд, живу только музыкой, а затем отдыхаю годами.

– Вы не сыграете мне что-нибудь из вашего «Дона Жуана Триумфатора»? – спросила я, желая доставить ему удовольствие, хотя мне было неприятно оставаться в комнате смерти.

– Никогда не просите меня об этом, – мрачно ответил он. – Этот «Дон Жуан» написан не на слова Лоренцо да Понте, вдохновлённого вином, легкомысленной любовью и пороками, которые в конце концов были наказаны Богом. Лучше я сыграю вам Моцарта, если хотите. Его музыка заставит вас проливать дивные слёзы и вдохновит на добродетельные размышления. Но мой Дон Жуан, Кристина, горит… и вовсе не небесным огнём!

С этими словами мы вернулись в гостиную, которую только что покинули. Я заметила, что нигде нет зеркал, и уже собиралась упомянуть об этом, но Эрик сел за рояль и сказал:

– Видите ли, Кристина, есть музыка настолько страшная, что она сжигает всех, кто к ней приближается. К счастью, вы пока к ней не готовы, иначе вы потеряли бы свежесть прелестного личика, и вас не узнали бы по возвращении в Париж. Давайте петь оперные партии, Кристина Даэ.

Он произнёс эти слова – «Давайте петь оперные партии, Кристина Даэ», словно бросая мне вызов.

Но у меня не было времени размышлять о том, какой особый смысл он придал своим словам. Мы начали дуэтом из «Отелло», и над нами простёрлась беда. На этот раз Эрик оставил мне роль Дездемоны, которую я пела с искренним отчаянием и страхом, как никогда прежде. Близость такого партнёра не уничтожала меня, а, напротив, вдохновляла на величественный ужас. События, жертвой которых я стала, словно сблизили меня с мыслями поэта, и я нашла в себе такие интонации, которые ошеломили бы и композитора. Что до него, его голос гремел, мстительная душа наполняла каждый звук, увеличивая его мощь до ужаса. Любовь, ревность, ненависть разрывались вокруг нас в криках невыносимой боли. Чёрная маска Эрика напоминала мне о лице мавра из Венеции. Я почти верила, что передо мной Отелло. Мне казалось, что вот-вот он ударит меня и я рухну под его ударами… И всё же я не делала никаких попыток избежать его ярости, как робкая Дездемона. Напротив, я приблизилась к нему, заворожённая, находя очарование в смерти от руки страсти. Но прежде чем умереть, я хотела увидеть его черты, чтобы унести с собой этот образ, хотела увидеть лицо Голоса. Ведомая инстинктом, почти не владея собой, я протянула руку и быстро сорвала маску…

О! Ужас! Ужас! Ужас! Ужас!

Кристина замолчала и взмахнула руками, словно пытаясь оттолкнуть от себя видение, которое её преследовало. А ночное эхо, прежде повторявшее имя Эрика, трижды отразило этот крик: «Ужас! Ужас! Ужас!» Рауль и Кристина, ещё теснее прижавшись друг к другу, подняли глаза к звёздам на чистом, спокойном небе.

Рауль произнёс:

– Странно, Кристина, отчего эта нежная и спокойная ночь полна стонов. Кажется, она скорбит вместе с нами!

Она ответила ему:

– Теперь, когда вы узнаете тайну, в ваших ушах тоже постоянно будут звенеть стоны и жалобы.

Кристина крепко сжала руки Рауля, и, вся дрожа, продолжила:

– О да, даже если я проживу сто лет, никогда не забуду нечеловеческий вопль, который он издал, адский крик боли и гнева. Из моего же раскрытого рта не вылетело ни звука.

О, Рауль, какой ужас! Как мне забыть увиденное? Если мои уши навсегда наполнены его криками, то перед глазами всегда будет стоять его лицо! Как перестать видеть его и как описать его вам? Рауль, вы видели черепа, иссушенные веками, и, возможно, видели его голову мертвеца в ту ночь в Перро. Вы встречали и Красную Смерть на последнем маскараде. Но все эти неживые головы были неподвижны. А теперь представьте, если сможете, маску Смерти, внезапно ожившую, чтобы извергнуть через чёрные отверстия глазниц, носа и рта ярость… Глаз его я не видела, ибо, как поняла позже, разглядеть их блеск можно было только в полной темноте… Я, прижатая к стене, воплощала Ужас, а он – Безобразие.

Он приблизился ко мне со страшным скрежетом оголённых зубов, и, когда я упала на колени, с ненавистью зашипел, выплёвывая проклятия и бред.

Наклонившись ко мне совсем близко, он воскликнул:

– Смотри! Ты хотела увидеть! Так смотри, упивайся моим проклятым уродством! Вот лицо Эрика! Теперь ты знаешь, какое лицо у Голоса! Разве тебе недостаточно было слышать меня? Ты хотела знать, каким я создан. Вы, женщины, так любопытны!

Он повторял:

– Все женщины любопытные, все! – и заливался глухим, хриплым смехом.

И добавлял ещё:

– Ты довольна? Я красив, правда?.. Стоит женщине меня увидеть, она падает к моим ногам. Навечно дарит мне любовь! Я ведь тоже Дон Жуан!

Он выпрямился во весь рост, упёрся кулаками в бёдра и, покачивая ужасной мёртвой головой, загремел:

– Смотри на меня! Я – Дон Жуан Триумфатор!

Когда я отворачивалась, прося пощады, он жестоко хватал меня за волосы и поворачивал голову обратно, чтобы я смотрела ему в лицо.

– Хватит! Хватит! – перебил её Рауль. – Я убью его, убью! Во имя неба, Кристина, скажите, где то озеро и жилище на его берегу?! Я убью его!

– Тише, Рауль, молчите и слушайте, если хотите всё узнать!

– Ах да, я хочу знать, как и почему вы вернулись! Но я всё равно убью его!

– О, мой Рауль! Слушайте, если хотите знать… слушайте! Он схватил меня за волосы и потащил, а потом… потом… О, это так ужасно!

– Говорите! – в ярости воскликнул Рауль. – Говорите скорее!

– Он зашипел на меня: «Что? Я вас пугаю? Да!.. Возможно, вы думаете, что я всё ещё в маске, а? И что моя голова – это маска? Ну так давай! – закричал он. – Сорви её, как другую! Давай! Сорви! Ещё раз! Я хочу этого! Руками! Твои руки!.. Дай мне свои руки… если не хватит сил, я помогу… и мы вместе её сорвём». Я вскочила на ноги, но он схватил меня за руки, Рауль… и прижал их к своему ужасному лицу… Он вонзил мои ногти в свою плоть, свою ужасную мёртвую плоть!

– Я собираюсь увеличить гроб, Кристина, чтобы лечь в него вместе с тобой, когда мы доживём до конца нашей любви!.. Я больше не смеюсь, ты видишь, я плачу… Я оплакиваю тебя, Кристина. Ты сорвала с меня маску и теперь никогда меня не покинешь!.. Верь ты в мою красоту, Кристина, ты могла бы ко мне вернуться! Я знаю, ты бы вернулась… но теперь, когда ты видела, сколь я отвратителен, ты убежишь навсегда… Я не пущу тебя!!! Так зачем же ты хотела меня увидеть? Глупая Кристина, захотела меня увидеть… даже отец никогда не видел меня, даже моя мать увидела меня всего раз, а потом в слезах надела на меня мою первую маску!»

Наконец он отпустил меня и, всхлипывая, пополз по полу. Как ящерица, он выполз из комнаты, скрылся в своей спальне, дверь за ним захлопнулась, и я осталась одна, опутанная ужасом, но избавленная от вида этого существа. Бесконечная тишина, тишина могилы, пришла на смену буре, и я задумалась о страшных последствиях своего поступка.

Последние слова Монстра достаточно мне объяснили. Я сама обрекла себя на вечное заключение, любопытство стало причиной всех моих бед. Он же повторял, что мне нечего опасаться, пока я не трону маску. Но я её тронула. Я проклинала свою неосторожность и, дрожа, сознавала, что его рассуждение было логичным. Да, я вернулась бы, если бы не увидела его лица…

Он уже достаточно тронул меня, заинтересовал и даже вызвал жалость слезами под маской. То, что Эрик не может быть обычным человеком, не заставило бы меня забыть, что он был Голосом, вдохновляющим меня гением. Я бы вернулась! А теперь, выбравшись из этих катакомб, я бы сбежала навсегда! Никто не вернётся, чтобы заточить себя в могилу с мертвецом!

По тому, с какой дикой страстью он вёл себя несколько минут назад, как приближал к моему лицу две чёрные дыры невидимых глаз, я могла судить о силе его чувств. И для того, чтобы не сгрести меня в объятия, из которых мне было бы не вырваться, в этом человеке монстр должен уживаться с ангелом, вероятно, тем самым Ангелом музыки. Одари его Господь красотой, кто знает, возможно, он был бы ангелом во всем.

Потрясённая мыслями о своей судьбе, охваченная ужасом перед возможностью снова увидеть комнату с гробом и лицо монстра без маски, я пробралась к себе в спальню и схватила ножницы, решив положить конец своей ужасной судьбе… как вдруг услышала звуки органа.

Вот тогда, мой друг, я начала понимать слова Эрика о том, что он с презрением называл оперной музыкой. То, что я услышала, уже не имело ничего общего с тем, что когда-то меня очаровывало. Его «Дон Жуан Триумфатор» (не оставалось сомнений, что он прибег к помощи своего шедевра, чтобы забыть пережитое потрясение) казался мне сперва лишь длинным, кошмарным воплем, в котором бедный Эрик изливал свою мучительную и бесконечную боль.

Я вспоминала тетрадь с красными нотами и легко представляла, что эта музыка была написана кровью. Она провела меня через все уголки его мучений, заставила ощутить все глубины пропасти, в которой жил этот уродливый человек. Показала мне Эрика, который бьётся своей безобразной головой о стены мрачного ада и прячется от человеческих глаз. Обессиленная, раздавленная, полная жалости, я слушала, как рождаются аккорды, прославляющие Страдание. Но затем звуки, поднимавшиеся из бездны, вдруг взмыли ввысь. Их вихрь закружился, будто орёл, летящий к солнцу, и такая триумфальная симфония охватила весь мир, что я поняла: работа завершена. Безобразие, поднятое на крыльях Любви, осмелилось взглянуть в лицо Красоте!

Я была как в дурмане. Толкнула дверь, отделявшую меня от Эрика. Он встал, услышав меня, но не осмелился повернуться.

«Эрик, – воскликнула я, – покажите мне ваше лицо, не бойтесь. Клянусь, вы – самый несчастный и самый возвышенный из людей, и если Кристина Даэ содрогнётся, глядя на вас, то только от мысли о величии вашего гения!»

Тогда Эрик повернулся ко мне, потому что поверил, а я, увы… я тоже верила в себя. Он воздел свои иссохшие руки к небесам и упал к моим ногам со словами любви…

Слова любви срывались с мёртвых губ… и музыка смолкла…

Он целовал край моего платья; он не заметил, как я закрыла глаза.

Что ещё рассказать вам, мой друг? Теперь вы знаете эту драму. Она тянулась пятнадцать дней… пятнадцать дней я ему лгала. Моя ложь была столь же ужасна, как и монстр, который её вызвал, но такой ценой я обрела свободу. Я сожгла его маску. И я сделала это так искусно, что даже когда он больше не пел, то осмеливался просить меня о взгляде, словно робкий пёс, что крадётся к хозяину. Он был рядом, как верный раб, окружая меня тысячей забот. Постепенно я внушила ему такую уверенность, что он осмелился вывести меня к берегам нашего озера Аверн[10] и покатать на лодке по свинцовым водам. В последние дни моего заточения он по ночам проводил меня через решётки, закрывавшие подземелья на улице Скриб. Там ждал экипаж, который уносил нас в Булонский лес.

Та ночь, когда мы встретились с вами, едва не стала для меня трагической, потому что его ревность к вам ужасна. Я смогла укротить её лишь тем, что уверила его в вашем скором отъезде… Наконец, после пятнадцати дней этого отвратительного заточения, где я попеременно испытывала жалость, восторг, отчаяние и ужас, он поверил, когда я пообещала ему вернуться.

– И вы вернулись, Кристина, – простонал Рауль.

– Это правда, друг мой, – ответила она, – сдержать слово мне помог не ужас перед угрозами, с которыми он отпустил меня, а стон, который он издал на пороге своей гробницы! Да, стон, – повторила Кристина, горестно качая головой, – связал меня с этим несчастным сильнее, чем я могла предположить в момент прощания. Бедный Эрик! Бедный Эрик!

– Кристина, – сказал Рауль, вставая, – вы говорите, что любите меня, но прошло лишь несколько часов с тех пор, как вы обрели свободу, и вы вернулись к Эрику! Вспомните маскарад!

– Вспомните, что те несколько часов я провела с вами, Рауль… с величайшим риском для нас обоих.

– В те несколько часов я сомневался, что вы меня любите.

– Вы всё ещё сомневаетесь, Рауль? Тогда знайте, что каждый мой визит к Эрику лишь увеличивал моё отвращение к нему, потому что каждый раз, вместо того чтобы успокоиться, он становился всё более безумным от любви! И мне страшно! Страшно!

– Вам страшно… Но любите ли вы меня? Если бы Эрик был красив, вы бы любили меня, Кристина?

– Несчастный! К чему искушать судьбу? Зачем спрашивать меня о том, что я прячу глубоко в душе, как грех?

Она тоже встала, обвила молодого человека прекрасными дрожащими руками и сказала:

– О мой жених на один день, если бы я вас не любила, разве позволила бы вам коснуться моих губ? В первый и последний раз – вот они. Поцелуйте меня!

Он поцеловал её, но в то же мгновение ночь разорвал такой страдальческий крик, что влюблённые бросились бежать, словно спасаясь от налетевшей бури. И прежде чем скрыться в лесу стропил, они увидели в вышине огромную ночную птицу, которая смотрела на них огненным взором из-за лиры Аполлона.