На измятом, перепачканном конверте без марки было написано: «Передать мсье виконту Раулю де Шаньи» – и адрес карандашом. Письмо, очевидно, бросили на улице в надежде, что какой-нибудь прохожий подберёт записку и отнесёт адресату – так и случилось. Послание было найдено на тротуаре на площади Оперы. Рауль снова прочёл его, держа дрожащими руками.

Этого было достаточно, чтобы в его сердце вновь загорелась надежда. Мрачный образ Кристины, нарушившей обязательства перед самой собой, который он нарисовал себе на мгновение, сменился его мыслью о невинной и несчастной девушке, жертве своей неосторожности и чрезмерной чувствительности. Насколько она действительно была жертвой в этот момент? Чьей пленницей стала? В какую бездну её затянули? Эти вопросы мучили его, но эта боль казалась терпимой по сравнению с тем исступлением, которое он испытывал при мысли о лживой, лицемерной Кристине! Что же произошло? Какое влияние на неё оказали? Какой монстр похитил её и как удерживал?

Какими средствами, если не музыкой? Да, да, чем больше он думал об этом, тем больше убеждался, что разгадка скрыта именно в этом. Разве он забыл, каким тоном она в Перро говорила ему, что её посетил небесный Ангел? И разве последние события из жизни Кристины не могли пролить свет на тьму, в которой он запутался? Разве он не знал о том отчаянии, которое охватило её после смерти отца, и о том отвращении, которое она тогда испытала ко всему в жизни, даже к искусству? В Консерватории Кристина была словно бездушная поющая машина. И вдруг она пробудилась, словно под дыханием божественного вмешательства. Явился Ангел музыки! Она исполняет роль Маргариты из «Фауста» и триумфально побеждает! Ангел музыки! Кто же, кто же внушает ей, что он этот чудесный гений? Кто, зная любимую легенду старого Даэ, использует это настолько умело, что юная девушка становится для него беззащитным инструментом, который он заставляет звучать по своей воле?

Рауль размышлял, что подобная история вовсе не была исключительной. Он вспоминал, что случилось с принцессой Бельмонте, которая недавно потеряла мужа и чьё отчаяние перешло в оцепенение… Принцесса целый месяц была не в силах ни говорить, ни плакать. Эта физическая и моральная апатия становилась всё тяжелее с каждым днём, а ослабление рассудка постепенно приводило к угасанию жизни. Каждый вечер больную отвозили в сад, но она даже не понимала, где находится. Рафф, величайший певец Германии, проезжая через Неаполь, захотел посетить эти сады, славящиеся своей красотой. Одна из прислужниц принцессы попросила великого артиста спеть что-нибудь рядом с рощей, где лежала больная, но не показываясь ей. Рафф согласился и исполнил простую песнь, которую принцесса слышала из уст своего мужа в первые дни их брака – выразительную и трогательную. Музыка, слова, божественный голос артиста – всё вместе проникло в самую глубину души принцессы. Слёзы хлынули из её глаз… она заплакала, была спасена и осталась в убеждении, что её супруг спустился с небес, чтобы спеть для неё!

«Да… в тот вечер! – думал теперь Рауль. – Один-единственный вечер… Но эта прекрасная иллюзия не выдержала бы повторения».

Прекрасная и страдающая принцесса Бельмонте, несомненно, вскоре обнаружила бы Раффа за кустами, если бы возвращалась туда каждый вечер в течение трёх месяцев.

Ангел музыки на протяжении трёх месяцев давал уроки Кристине. О да, это был пунктуальный учитель! А теперь он ещё и катал её в Булонском лесу.

Судорожно сжав пальцы на груди, где билось его ревнивое сердце, Рауль раздирал себе кожу. Неопытный юноша с ужасом размышлял: какую игру задумала эта девушка, приглашая его на маскарад? И до какой степени дочь Оперы может глумиться над наивным юношей, неискушённым в любви? Какая мука!

Так мысли Рауля метались от одного к другому. Он больше не знал, жалеть ему Кристину или проклинать, и поочерёдно то жалел, то проклинал. Однако на всякий случай обзавёлся белым домино.

Наконец настал час свидания. Лицо скрыто под маской, украшенной длинным и плотным кружевом. В белом костюме Пьеро виконт почувствовал себя невероятно нелепо, облачившись в этот романтический маскарадный наряд. Светский человек не прячется под личиной, собираясь пойти на бал в Оперу. Это повод к насмешкам. Единственное, что утешало виконта, – так это мысль о том, что его никто не узнаёт. Кроме того, костюм и маска имели ещё одно преимущество: Рауль мог прогуливаться в них, «как у себя дома», в одиночестве, со смятением в душе и печалью в сердце. Ему не нужно было притворяться; не нужно превращать черты в застывшую маску: он и так скрывал под ней лицо!

Этот бал был особенным праздником, устроенным перед Масленицей в честь дня рождения знаменитого художника, мастера старинных карнавальных сцен, последователя Гаварни, чей карандаш увековечил эстетику богемной жизни. Поэтому бал обещал быть намного веселее и шумнее, чем обычные маскарады. Многие художники договорились встретиться там, за ними последовала толпа натурщиц и начинающих мастеров, и к полуночи всё это общество подняло невообразимый шум.

Рауль прошёл по широкой лестнице без пяти минут полночь, не задерживаясь, чтобы рассматривать пёстрое буйство костюмов, раскинувшееся на мраморных ступенях в одном из самых роскошных интерьеров мира. Он не поддавался на заигрывания шутливых масок, не отвечал на любезности и отстранялся от назойливой фамильярности пар, уже слишком увлёкшихся весельем.

Пересекая главное фойе и вырвавшись из круговорота танца, поймавшего его на миг, он наконец вошёл в гостиную, о которой писала Кристина. Там, в этом маленьком пространстве, собралось полно народу, ведь это был перекрёсток, где встречались те, кто собирался ужинать в Ротонде, и те, кто уже возвращался с бокалом шампанского. Всё гудело, отовсюду неслись пылкие восклицания! Рауль подумал, что Кристина не зря предпочла эту толпу какому-нибудь уединённому уголку: здесь куда легче скрыться под масками.

Он прислонился к двери и замер. Ждать пришлось недолго. Мимо прошла фигура в чёрном домино и быстро сжала его пальцы. Рауль понял, что это была она, и пошёл следом.

– Это вы, Кристина? – спросил он сквозь зубы.

Фигура в домино быстро обернулась и прижала палец к губам, очевидно умоляя больше не произносить её имя.

Рауль продолжил следовать за ней молча.

Он боялся потерять её после того, как так странно обрёл. В его сердце больше не было ненависти. Он уже не сомневался, что ей не в чем упрекнуть себя, сколь бы необъяснимым ни казалось её поведение. Он был готов ко всем снисхождениям, ко всем прощениям, ко всем слабостям. Он любил. И, безусловно, вскоре ему объяснят – очень естественно – причину столь необычного отсутствия…

Чёрное домино время от времени оборачивалось, чтобы убедиться, что белое домино следует за ним.

Когда Рауль снова проходил через большой зрительский вестибюль за своим проводником, он не мог не заметить среди шумных толп одну особенно оживлённую. Она собралась вокруг фигуры, чей костюм, оригинальный облик и зловещий вид производили сенсацию. Эта маска была одета во всё алое, с огромной шляпой с перьями на черепе. И ах, какая это была великолепная имитация черепа! Художники, окружавшие загадочную фигуру, осыпали её похвалами, спрашивали, у какого мастера, в какой мастерской (наверняка под руководством самого Плутона!) создали столь прекрасный череп? Казалось, сама «Смерть» позировала для этого образа.

Человек с черепом вместо головы, в шляпе с перьями и алом одеянии влачил за собой огромный бархатный плащ, который королевской волной тянулся по полу. На этом плаще золотыми буквами было вышито: «Не тронь меня! Я – Красная Смерть!»

Кто-то осмелился коснуться его, но из пурпурного рукава внезапно выскочила скелетная рука, грубо схватившая запястье наглеца. Почувствовав мёртвую хватку, он закричал от боли и ужаса. Когда Красная Смерть наконец отпустила его, тот, как безумный, бросился прочь под насмешки толпы. В этот момент Рауль оказался рядом с мрачным персонажем, который как раз повернулся к нему. И виконт был готов вскрикнуть: «Череп из Перро-Гирека!» Он узнал его! Он хотел броситься к нему, забыв про Кристину, но чёрное домино, казалось, тоже охваченное странным волнением, схватило его за руку и повлекло прочь… прочь из вестибюля, прочь из этой демонической толпы, где царила Красная Смерть.

Фигура в чёрном домино то и дело оборачивалась и, казалось, дважды замечала нечто, что приводило её в ужас, отчего ускоряла шаги и тянула Рауля за собой, словно их преследовали.

Они поднялись на два лестничных пролёта. Здесь на лестницах и в коридорах было пусто. Чёрное домино распахнуло дверь первой попавшейся ложи и жестом велело белому домино войти следом. Кристина (а это была Кристина, он узнал её по голосу) тут же закрыла дверь, шёпотом предупредив, чтобы Рауль держался в глубине и не показывался. Рауль снял маску. Но Кристина оставила свою. И когда молодой человек уже собирался попросить певицу открыть лицо, то с удивлением увидел, что она прислонилась к перегородке и внимательно прислушивается к тому, что происходит за соседней стеной. Потом она открыла дверь и, выглянув в коридор, негромко произнесла:

– Он, должно быть, поднялся наверх, в «ложу Слепых»!.. – И вдруг воскликнула: – Он спускается обратно!

Она попыталась закрыть дверь, но Рауль остановил её, потому что увидел, как на верхней ступеньке лестницы, ведущей наверх, появился красный сапог, а затем другой… и медленно, величественно вниз спустился алый плащ Красной Смерти. И он снова увидел череп из Перро-Гирека.

– Это он! – вскрикнул Рауль. – На этот раз ему от меня не уйти!

Но Кристина захлопнула дверь в тот самый момент, когда Рауль хотел ринуться вперёд. Он попытался оттолкнуть её с дороги.

– Кто «он»? – спросила она голосом, изменившимся от волнения. – Кто от вас не уйдёт?

Рауль хотел отодвинуть Кристину, но она вдруг оказалась сильнее, чем он ожидал… Виконт понял или подумал, что понял, и мгновенно вспыхнул от ярости.

– Кто?! – вскричал Рауль с яростью. – Он! Человек, скрывающийся под этим отвратительным образом смерти! Злой дух кладбища в Перро! Красная Смерть! Наконец, ваш друг, мадам… ваш Ангел музыки! Но я сорву его маску, как срываю свою, и мы взглянем друг другу в лицо, без покровов и лжи. И я узнаю, кого вы любите и кто любит вас!

Он разразился безумным хохотом, а Кристина жалобно застонала под маской.

Она протянула руки в трагическом жесте, закрывая виконту путь к двери.

– Во имя нашей любви, Рауль, я не пущу вас!

Он остановился. Во имя их любви? Но никогда, никогда прежде она не говорила, что любит его. А ведь у неё для того было достаточно удобных случаев! Кристина видела, как он страдал, когда в слезах молил подарить надежду хоть словом, которое так и не прозвучало! Она видела его больным, почти мёртвым от страха и холода в ночь на кладбище в Перро. Оставалась ли она рядом с ним в тот момент, когда он больше всего нуждался в её заботе? Нет! Она убежала! И теперь она говорила, что любит его! Говорила «во имя их любви»! Нет! Она всего лишь пыталась выиграть несколько секунд. Чтобы дать Красной Смерти время сбежать. Их любовь? Какая ложь!

И Рауль всё ей высказал, с оттенком детской ненависти в голосе:

– Вы лжёте, мадам! Вы меня не любите и никогда не любили! Только такой жалкий, несчастный глупец, как я, мог позволить себя обмануть, позволить себя дурачить так, как это сделали вы! Почему же тогда, в первую нашу встречу в Перро, вы подарили мне надежду? Я честный человек, мадам, и я считал вас честной женщиной, а вы всего лишь хотели посмеяться надо мной! Увы! Вы насмехались надо всеми! Вы позорно обманули доверие своей благодетельницы, которая до сих пор верит в вашу искренность, пока вы разгуливаете на балу Оперы с Красной Смертью! Я презираю вас!

И он заплакал. Кристина позволила пылкому юноше оскорблять себя. Она думала лишь об одном: удержать его.

– Однажды вы попросите прощения за все эти ужасные слова, Рауль, и я прощу вас!

Он покачал головой.

– Нет, нет! Вы свели меня с ума! Когда я думаю, что у меня была только одна цель в жизни: дать своё имя девушке из Оперы!

– Рауль! Несчастный!

– Я умру от стыда!

– Живите, мой друг, – произнесла она низким, изменившимся от боли голосом, – и прощайте!

– Прощайте, Кристина!

– Прощайте, Рауль!

Молодой человек, пошатываясь, шагнул вперёд и снова осмелился съязвить:

– О, вы, наверное, позволите мне хотя бы время от времени приходить вам аплодировать.

– Я больше не буду петь, Рауль!

– Правда? – добавил он ещё более иронично. – Вам устроили отдых: мои поздравления! Но мы всё равно увидимся в Булонском лесу однажды вечером!

– Ни в лесу, ни где-либо ещё, Рауль, вы больше меня не увидите.

– Можно ли хотя бы узнать, в какую тьму вы возвращаетесь? В какой ад вы отправляетесь, таинственная мадам? Или в какой рай?

– Я пришла, чтобы сказать вам это… мой друг… но больше мне нечем поделиться… Вы мне не поверите! Вы потеряли веру в меня, Рауль, всё кончено!

Она произнесла это «Всё кончено!» с таким отчаянием, что молодой человек вздрогнул, и угрызения совести начали терзать его душу.

– Но всё-таки, – воскликнул он, – скажите наконец, что всё это значит! Вы свободны, ничто вас не сдерживает… Вы гуляете по городу… надеваете домино, чтобы бегать по балам… Почему вы не возвращаетесь домой? Что вы делали последние две недели? Что это за история с Ангелом музыки, которую вы рассказали мадам Валериус? Кто-то обманул вас, воспользовался вашей доверчивостью… Я сам был свидетелем этого в Перро. Но теперь вы, несомненно, понимаете, что к чему! Вы кажетесь мне вполне разумной, Кристина… Вы понимаете, что делаете! И тем не менее мадам Валериус продолжает верить в вашего «доброго гения»! Объяснитесь, Кристина, я вас умоляю! Обмануть можно кого угодно! Что это за комедия?

Кристина сняла маску и сказала:

– Это трагедия, мой друг….

Рауль увидел её лицо и не смог сдержать возгласа удивления и испуга. Свежие краски прежних дней исчезли. На её чертах, когда-то таких очаровательных и мягких, отражавших спокойную грацию и чистую совесть, теперь лежала смертельная бледность. Как же она измучилась! Печать страдания безжалостно наложила неизгладимые следы на её нежные черты, и прекрасные ясные глаза Кристины, некогда прозрачные, как озёра, будто глаза маленькой Лотты, теперь казались тёмными, загадочными и непостижимыми, окружёнными печальной тенью.

– Моя дорогая! О моя дорогая! – простонал он, протягивая руки. – Вы обещали простить меня…

– Возможно… когда-нибудь, – сказала она, снова надевая маску и уходя, запретив ему следовать за собой.

Он хотел броситься за ней, но она обернулась и с такой властной суровостью повторила прощальный жест, что он не осмелился сделать ни шагу.

Он смотрел, как она уходит… А потом спустился в толпу, сам не зная, что делает, – в висках стучало, сердце разрывалось, – и стал спрашивать в залах, через которые проходил, не видели ли гости Красную Смерть. Его спрашивали в ответ: «Кто такая эта Красная Смерть?» Он отвечал: «Это мсье с черепом вместо головы и в широком красном плаще». Ему повсюду говорили, что она только что прошла, Красная Смерть, волоча за собой королевский плащ, но он нигде её не встретил и около двух часов ночи вернулся в коридор, который за сценой вёл в гримёрную Кристины Даэ.

Ноги сами привели Рауля к тому месту, где начались его страдания. Он постучал в дверь. Ответа не последовало. Он вошёл, как входил, когда искал обладателя мужского голоса. В гримёрной было пусто. Горела газовая горелка. На небольшом столе лежала писчая бумага. Он подумал, не написать ли Кристине, но в коридоре послышались шаги… Рауль успел спрятаться в будуаре, отделённом от гардеробной занавеской. Дверь открылась. На пороге показалась Кристина!

Рауль затаил дыхание. Он хотел увидеть! Он хотел узнать! Что-то подсказывало, сейчас ему хотя бы отчасти удастся разгадать страшную тайну, пусть и не всю.

Кристина вошла, устало сняла маску и бросила на стол. Она тяжело вздохнула, опустила прекрасную голову в ладони… О чём она думала? О Рауле? Нет! Потому что Рауль услышал, как она прошептала: «Бедный Эрик!»

Сначала он подумал, что ослышался. Ведь очевидно, что если кого и стоит жалеть, так это его. Что может быть естественнее после того, что только что произошло между ними, чем сказать со вздохом: «Бедный Рауль!» Но она повторила, покачав головой: «Бедный Эрик!» Что это был за Эрик, почему Кристина, маленькая северная фея, по нему вздыхала и жалела его, когда Рауль был так несчастен?

Между тем Кристина начала писать, спокойно, неторопливо, так умиротворённо, что Рауль, который всё ещё дрожал от напряжения недавней сцены между ними, был поражён её хладнокровием. «Какая невозмутимость!» – подумал он. Она продолжала писать, заполняя одну, две три, четыре страницы. Вдруг она подняла голову и спрятала исписанные листы в корсаж. Казалось, Кристина прислушивается… Рауль тоже прислушался. Откуда доносился этот странный шум, этот далёкий ритм?.. Приглушённая песня, которая, чудилось, пробивалась сквозь стены… Да, будто стены пели!.. Напев становился всё яснее… слова разборчивее… послышался голос… очень красивый, сладостный, пленительный голос… Но, несмотря на всю его мягкость, в нём чувствовалась мужественность, и было очевидно, что он не принадлежал женщине. Голос всё приближался… он преодолел стены… и вот он был в комнате, рядом с Кристиной. Кристина поднялась и обратилась к голосу, как будто говорила с кем-то, кто стоял перед ней.

– Я здесь, Эрик, – сказала она, – я готова. Вы опоздали, мой друг.

Рауль, осторожно выглядывая из-за занавеса, не мог поверить своим глазам – он никого не видел.

Лицо Кристины озарилось. На бескровных губах заиграла добрая улыбка – какая бывает у выздоравливающих, когда в их сердце зарождается надежда, что болезнь, поразившая их, отступает.

Бесплотный голос снова запел, и Рауль понял, что никогда раньше не слышал ничего подобного – такого голоса, который соединял в одном дыхании противоположности. Этот голос был одновременно мощным и нежным, искушающим и героическим, возвышенно-триумфальным. Его звучание могло вдохновить смертных, которые чувствуют, любят и пишут музыку, на создание величайших произведений. Голос являл собой чистый источник гармонии, из которого верующие могли бы черпать благодать. Рауль слушал пение с лихорадочным волнением и начинал понимать, как Кристина Даэ смогла однажды поразить публику красотой вокала и почти сверхчеловеческим вдохновением. Это произошло под влиянием загадочного и невидимого учителя! И в то же время Рауль понимал, что голос, который он слышал, не исполнял ничего исключительного. Он возвышал даже самое простое и банальное, вознося его на крыльях страсти в небеса. Этот ангельский голос воспевал языческий гимн, превращая обыденность в божественное.

Голос пел «Свадебную ночь» из «Ромео и Джульетты».

Рауль увидел, как Кристина простирает руки к голосу, так же, как она делала в кладбищенской тишине Перро, обращаясь к невидимой скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря».

Ничто не могло передать ту страсть, с которой голос произнёс:

– Судьба навеки связала тебя со мной!

Эти слова пронзили сердце Рауля, и, борясь с чарующим магнетизмом, который, казалось, лишал его воли, энергии и даже ясности мыслей в тот самый момент, когда ему так нужно было сохранить их, он сумел отдёрнуть занавес, скрывавший его, и шагнул к Кристине. Она медленно направлялась к задней стене гримёрной, сплошь занятой огромным зеркалом, отражавшим её образ, и не могла видеть юношу, поскольку Рауль находился прямо за ней.

– Судьба навеки связала тебя со мной!

Кристина продолжала идти к своему отражению, а её отражение, словно живое, двигалось ей навстречу. В итоге тело и отражение встретились, слились в единое целое, и Рауль протянул руку, чтобы схватить их обоих сразу.

Но тут произошло нечто ослепительное, невероятное, что заставило его пошатнуться: Рауля внезапно отбросило назад, и холодный порыв ветра ударил ему в лицо. Теперь он видел не две, а четыре, восемь, двадцать Кристин, которые кружились вокруг него с такой лёгкостью, словно насмехаясь, и убегали с такой быстротой, что его рука не могла коснуться ни одной из них. И вот всё замерло. Рауль обнаружил в зеркале только себя. Кристина исчезла.

Он бросился к зеркалу, но наткнулся на холодную стену. Никого! Однако гримёрную по-прежнему наполняло далёкое, страстное эхо:

– Судьба навеки связала тебя со мной!

Рауль сжал руками лоб, покрытый потом, ощупал своё дрожащее тело, попытался прощупать мрак вокруг, а затем прибавил света газовой лампе. Он был уверен, что не спит. Он оказался в центре грандиозной, необъяснимой игры – физической и духовной, ключ к которой был ему недоступен. И эта игра могла его уничтожить. Рауль чувствовал себя словно сказочный принц, который осмелился переступить запретную черту и теперь был во власти магических явлений, вызванных его же безрассудством и любовью.

Куда? Куда ушла Кристина? Каким путём она исчезла? Вернётся ли?

Увы! Разве не сказала она ему, что всё кончено? Разве не твердили стены:

– Судьба навеки связала тебя со мной!

С кем?

Наконец, измученный, разбитый и несчастный, он рухнул на тот же стул, на котором только что сидела Кристина, и закрыл лицо руками. Когда он отнял ладони, по его юным щекам текли слёзы, какие проливают обиженные дети, слёзы, оплакивающие не какую-то фантастическую беду, а вполне обычную, знакомую всем влюблённым на земле. И он произнёс вслух, очень отчётливо:

– Кто такой Эрик?