В субботу утром, придя в свои кабинеты, директора обнаружили по экземпляру письма от таинственного П. О., в которых говорилось следующее:

«Дорогие директора,

значит, война?

Если вы всё ещё хотите сохранить мир, вот мои условия. Всего четыре:

1. Верните мне мою ложу – и я хочу, чтобы она была предоставлена в моё распоряжение немедленно.

2. Сегодня вечером роль Маргариты исполнит Кристина Даэ. Забудьте о Карлотте – она заболеет.

3. Я настаиваю на незамедлительном возвращении мадам Жири, моей капельдинерши, к своим обязанностям.

4. Уведомьте меня письменно через мадам Жири, что вы принимаете, как и ваши предшественники, условия моего договора, касающиеся ежемесячной компенсации. Позже я сообщу, в какой форме её выплачивать.

В противном случае сегодня вечером вам придётся давать «Фауста» в про́клятом зале.

С уважением, П. О.».

– Ну, это уже слишком! Просто невыносимо! – взревел Ришар, с силой ударяя кулаками по столу.

В этот момент в кабинет вошёл администратор Мерсье.

– Мсье, Лашеналь хотел бы видеть кого-то из вас, – сообщил он. – Дело, по-видимому, срочное, и вид у него весьма обеспокоенный.

– Кто такой этот Лашеналь? – спросил Ришар.

– Ваш главный конюх.

– Главный конюх?! Какой ещё конюх?

– Ну да, – объяснил Мерсье, – у Оперы есть несколько конюхов, и мсье Лашеналь – их начальник.

– Чем же он занимается, этот главный конюх?

– Он руководит конюшней.

– Конюшней?! Какой ещё конюшней?

– Вашей, мсье директор, конюшней Оперы!

– В Опере есть конюшня? Ну и новости! А где она находится?

– В подземных помещениях, рядом с Ротондой. Это очень важная служба. У нас двенадцать лошадей.

– И зачем они нам нужны, скажите ради Бога?

– Для шествий в таких постановках, как «Иудейка» или «Пророк». Нужны специально обученные лошади, которые «знают сцену». Этим и занимаются наши конюхи. Мсье Лашеналь прекрасно справляется с этой задачей. Ранее он был директором конюшен Франкони.

– Очень хорошо… но что он хочет?

– Не знаю… Я никогда не видел его в таком состоянии.

– Пусть войдёт!

Лашеналь вошёл, нервно постукивая хлыстом по голенищу сапога.

– Здравствуйте, мсье Лашеналь, – любезно приветствовал его Ришар. – Чем обязаны вашему визиту?

– Мсье директор, я пришёл попросить вас уволить всю конюшню.

– Что?! Вы хотите избавиться от наших лошадей?

– Речь не о лошадях, а о конюхах.

– Сколько у вас конюхов, мсье Лашеналь?

– Шестеро!

– Шестеро конюхов! Это как минимум на двоих больше, чем нужно!

– Эти «штатные единицы», – вставил Мерсье, – были созданы и утверждены по распоряжению заместителя министра искусств. Их занимают протеже членов правительства, и если позволите заметить…

– На правительство мне наплевать! – резко перебил Ришар. – Нам не нужно больше четырёх конюхов на двенадцать лошадей.

– На одиннадцать, – поправил главный конюх.

– Двенадцать! – с нажимом повторил Ришар.

– Одиннадцать! – снова возразил Лашеналь.

– Постойте-ка, мсье администратор говорил мне, что у вас двенадцать лошадей!

– Так и было, но теперь их одиннадцать – после того, как у нас украли Цезаря! – выпалил Лашеналь и с силой стегнул себя хлыстом по сапогу.

– Украли Цезаря?! – воскликнул администратор. – Цезаря, белого коня из «Пророка»?

– Цезарь только один! – сухо заявил главный конюх. – Я десять лет проработал у Франкони и повидал немало лошадей. Так вот, второго такого, как Цезарь, просто не найти! И его у нас украли.

– Как это произошло?

– Да кто ж его знает! Никто ничего не видел! Вот почему я и прошу вас уволить всю конюшню.

– А что говорят ваши конюхи?

– Несут всякий вздор… Одни обвиняют статистов… Другие утверждают, что виноват консьерж администрации.

– Консьерж администрации? За него я ручаюсь, как за самого себя! – возразил Мерсье.

– Но, в конце концов, мсье старший конюх, – воскликнул Ришар, – у вас же должна быть какая-то версия!

– О да, у меня есть версия! Есть! – внезапно объявил мсье Лашеналь. – И вот какая. У меня нет ни малейших сомнений. – Старший конюх приблизился к директорам и прошептал: – Это проделки Призрака!

Ришар вздрогнул.

– О нет! И вы туда же!

– Куда – «туда же»? Это самое очевидное объяснение…

– Но позвольте, мсье Лашеналь! Что «очевидного» в этом объяснении?

– Позвольте мне изложить свои мысли после того, что я видел…

– И что вы видели, мсье Лашеналь?

– Я видел, как сейчас вас вижу, чёрную тень, которая скакала на белом коне, ну прямо как две капли воды похожем на Цезаря!

– И вы не побежали за этим белым конём и чёрной тенью?

– Я побежал и закричал, мсье директор, но они исчезли, мгновенно растворились в темноте галереи…

Ришар поднялся:

– Хорошо, мсье Лашеналь. Вы можете быть свободны… Мы подадим жалобу на Призрака!

– И разгоните конюхов!

– Конечно! До свидания, мсье!

Лашеналь попрощался и вышел.

– Мерсье, займитесь этим идиотом! – кипя от ярости, воскликнул Ришар.

– Но он – друг комиссара правительства! – осмелился заметить Мерсье.

– И наслаждается аперитивом в кафе «Тортони» вместе с Лагрене, Шоллем и Пертюизе[8], убийцей львов, – добавил Моншармен. – Мы рассоримся со всей прессой! Он расскажет историю о Призраке, и мы окажемся в идиотском положении! Если нас высмеют, мы погибнем!

– Ладно, больше об этом ни слова, – уступил Ришар, уже думая о чём-то другом.

В этот момент дверь открылась, и, поскольку её не охранял привычный цербер, в комнату стремительно вошла мадам Жири с письмом в руке и торопливо произнесла:

– Простите, мсье, но я утром получила письмо от Призрака Оперы. Он написал, чтобы я зашла к вам, что у вас для меня якобы есть что-то…

Она не договорила, потому что увидела перекошенное лицо Фирмена Ришара. Почтенный директор Оперы был готов взорваться. Ярость, кипевшая в нём, сперва выражалась только багровым

цветом лица и молниями в глазах. Он молчал. Но миг – и он перешёл к действию. Левой рукой схватил мадам Жири, резко крутанул её от себя, да так, что капельдинерша вскрикнула. Правая нога почтенного директора взлетела и в следующий миг оставила отпечаток подошвы на чёрной тафте юбки, которая наверняка никогда не подвергалась подобному унижению в сём храме искусства.

Произошло всё так стремительно, что мадам Жири вылетела в коридор, пребывая в состоянии замешательства. Быстро оправившись от изумления, она огласила Оперу яростными воплями и угрозами смерти. Понадобились силы троих служащих, чтобы спустить её во двор администрации, а там вызвали двоих полицейских, чтобы унести её на улицу.

Примерно в то же время Карлотта, проживавшая в небольшом отеле на улице Фобур-Сент-Оноре, вызвала горничную и попросила подать ей в постель почту. Среди писем она нашла анонимное послание, которое гласило:

«Если вы выйдете на сцену сегодня вечером, вас постигнет непоправимое несчастье, и обрушится оно на вас в тот момент, когда вы будете петь… Несчастье хуже смерти».

Угроза была написана красными чернилами, неуверенным, неровным почерком.

Прочитав письмо, Карлотта потеряла аппетит. Она отодвинула поднос с чашкой горячего шоколада, над которой поднимался пар. Потом села и глубоко задумалась. Она не впервые получала неприятные письма, но никогда прежде в них не высказывалось прямых угроз.

Она считала себя объектом страсти тысячи ревнивцев и часто говорила, что у неё есть тайный враг, который поклялся её погубить. Карлотта утверждала, что против неё вынашивают злой замысел, плетут заговор, который в один прекрасный день станет явным, однако её не так просто запугать, добавляла она.

Правда же заключалась в том, что если заговор и существовал, то возглавляла его сама Карлотта против бедной Кристины, которая ничего не подозревала. Карлотта так и не смогла простить Кристине её заслуженного триумфа.

Когда Карлотта узнала, с каким восторгом публика приняла её замену, она внезапно почувствовала себя выздоровевшей от начинающегося бронхита и приступа обиды на руководство. С того момента она не проявляла ни малейшего желания покинуть своё место и всеми силами старалась «задушить» соперницу, привлекая влиятельных друзей, чтобы те уговорили новых директоров не давать Кристине шанса на новый бенефис. Некоторые газеты, начавшие было восхвалять талант Даэ, теперь славили только Карлотту. Примадонна не гнушалась и лично отпускать в адрес Кристины колкости и строить мелкие пакости.

У Карлотты не было ни сердца, ни души. Она была просто инструментом! Великолепным инструментом, разумеется. Её репертуар охватывал всё, что могло вдохновить амбиции великой артистки, будь то музыка немецких, итальянских или французских мастеров. Никто никогда не слышал, чтобы Карлотта пела фальшиво или ей не хватало силы голоса, необходимой для исполнения любого отрывка из огромного репертуара. Короче говоря, инструмент в её власти был весьма широкого диапазона, мощным и восхитительно точным. Но никто не мог сказать Карлотте то, что Россини сказал Краусс, когда та спела ему на немецком «Тёмные леса»: «Вы поёте душой, дочь моя, и ваша душа прекрасна!»

Где была твоя душа, о Карлотта, когда ты танцевала в притонах Барселоны? Где была она позже, в Париже, когда ты пела на убогих сценах циничные куплеты вакханки из мюзик-холла? Где обитала твоя душа, когда, перед мастерами, собравшимися у одного из твоих любовников, ты искусно заставляла звучать этот послушный инструмент, который одинаково равнодушно пел и о возвышенной любви, и о низменных оргиях? О Карлотта, если бы у тебя когда-то была душа и ты вдруг её потеряла, то обрела бы её снова, когда стала Джульеттой, Эльвирой, Офелией и Маргаритой! Ведь другие же поднялись с низких ступеней, и искусство очистило их любовью!

По правде говоря, когда я вспоминаю все те низости и мерзости, которые Кристине Даэ пришлось пережить благодаря Карлотте, мне с трудом удаётся сдержать гнев, и меня нисколько не удивляет, что моё возмущение выражается в размышлениях об искусстве в целом, и об искусстве пения в частности, с которыми, конечно, не согласятся поклонники Карлотты.

Наконец, отогнав размышления об угрозах в странном письме, Карлотта встала.

– Посмотрим, что будет, – сказала она и, нахмурившись, решительно выругалась по-испански.

Первое, что она увидела, выглянув в окно, был катафалк. Это зловещее зрелище вкупе с содержанием письма окончательно убедило её в том, что вечер сулит ей самые серьёзные неприятности. Карлотта собрала у себя друзей, как давних, так и новых, и сообщила им, что её ожидает заговор, организованный, по её мнению, Кристиной Даэ. Она заявила, что нужно помешать этой девчонке, заполнив зал собственными сторонниками (а в них у примадонны не было недостатка). Карлотта рассчитывала на их поддержку, чтобы, если придётся, подавить любых смутьянов, которые могли бы устроить скандал.

Когда личный секретарь мсье Ришара пришёл справиться о здоровье дивы, то услышал лишь заверения в её прекрасном самочувствии. Также ему было сказано, что, «даже находясь на смертном одре», Карлотта всё равно выйдет на сцену и исполнит партию Маргариты. Однако необычные и настойчивые рекомендации, переданные от имени директора – не выходить из дома, остерегаться сквозняков и избегать всяческих рискованных предприятий, – вызвали у Карлотты подозрения. Она не могла не связать эти неожиданные предупреждения с угрозами из письма.

В пять часов Карлотта получила новое анонимное послание, написанное той же рукой, что и первое. На этот раз оно было коротким и гласило: «Вы простужены. Будь в вас хоть капля благоразумия, вы бы поняли, что петь сегодня вечером – сумасшествие».

Карлотта рассмеялась, пожала своими великолепными плечами и исполнила пару заливистых трелей.

Её друзья сдержали слово. Они все явились вечером в оперу, но напрасно искали жестоких заговорщиков, которых необходимо было подавить. Если не считать нескольких случайных посетителей, чьи добродушные лица говорили лишь о желании насладиться музыкой, зал был полон завсегдатаев с утончёнными и миролюбивыми манерами, исключавшими малейшую возможность беспорядков. Единственное, что выглядело необычным, – это присутствие мсье Ришара и мсье Моншармена в ложе номер пять.

Друзья Карлотты предположили, что директора, возможно, тоже узнали о готовящемся скандале и пришли в зал, чтобы предотвратить беспорядки, не дав им начаться. Но они ошиблись: как вы знаете, мсье Ришар и мсье Моншармен думали только о Призраке.

Каролюс Фонта, знаменитый баритон, едва успел начать первое обращение доктора Фауста к силам ада, как мсье Фирмен Ришар, сидевший в кресле самого Призрака – правом кресле в первом ряду, – наклонился к своему коллеге и шутливо спросил:

– Ну как, прошептали вам что-нибудь на ухо?

– Подождите! Не будем торопиться, – так же шутливо ответил Арман Моншармен. – Представление только началось, а вы ведь знаете, что Призрак обычно появляется где-то к середине первого акта.

Первый акт прошёл спокойно, что не удивило друзей Карлотты, ведь в этом акте Маргарита не поёт. Что касается двух директоров, то, когда занавес опустился, они довольно переглянулись.

– Вот тебе и раз! – произнёс Моншармен.

– Да, Призрак что-то запаздывает, – подтвердил Фирмен Ришар.

Моншармен, тем же весёлым тоном, добавил:

– Впрочем, для про́клятого зала публика сегодня собралась вполне приличная.

Ришар соизволил улыбнуться. Он указал своему напарнику на полноватую, довольно вульгарно одетую даму в чёрном, которая сидела в центре партера в окружении двух мужчин во фраках не совсем по размеру.

– Кто это? – спросил Моншармен.

– Это моя консьержка, с братом и мужем.

– Вы дали им билеты?

– Ну да… Моя консьержка никогда не бывала в Опере… сегодня впервые… А поскольку теперь ей придётся бывать здесь каждый вечер, я решил: пусть рассмотрит зал как следует с хорошего места, прежде чем начнёт рассаживать других.

Моншармен удивлённо потребовал объяснений, и Ришар рассказал, что временно назначил свою консьержку, которой он полностью доверял, на место мадам Жири.

– Кстати, о мадам Жири, – сказал Моншармен. – Вы знаете, что она собирается подать на вас жалобу?

– Кому? Призраку? – усмехнулся Ришар.

Призрак! Моншармен совсем о нём позабыл, тем более что таинственная фигура ничем о себе не напоминала.

Вдруг дверь их ложи резко распахнулась, и перед ними появился растерянный режиссёр.

– Что случилось? – одновременно спросили оба, удивлённые внезапным появлением.

– Случилось то, – произнёс режиссёр, – что друзья Кристины Даэ устроили заговор против Карлотты. Та в ярости.

– Что это ещё за история? – нахмурив брови, воскликнул Ришар.

Но в этот миг занавес поднялся – начиналась сцена ярмарки, и директор жестом приказал режиссёру уйти.

Когда тот покинул ложу, Моншармен склонился к уху Ришара.

– Значит, у Дaэ есть друзья? – спросил он.

– О да, – ответил Ришар, – есть.

– Кто же?

Ришар взглядом указал на первую ложу, в которой сидели только двое мужчин.

– Граф де Шаньи?

– Да, он так горячо её рекомендовал, что если бы я не знал, что он друг Сорелли…

– Вот как! – пробормотал Моншармен. – А кто этот бледный молодой человек рядом с ним?

– Это его брат, виконт.

– Ему бы лучше лечь в постель. Совсем больной вид.

Со сцены донеслись весёлые народные песни.

Студенты, буржуа, солдаты, молодые девушки и матроны радостно кружились перед кабаком с вывеской бога Бахуса. Вошёл Зибель.

Кристина Дaэ была очаровательна в мужском костюме. Её свежая молодость и меланхоличная грация очаровывали с первого взгляда. Сторонники Карлотты вообразили, что юную диву встретят криками, которые раскроют намерения её друзей. Такая неуместная овация была бы, кроме того, вульгарной. Но ничего подобного не случилось.

Следом на сцену вышла Маргарита и спела короткие реплики во втором акте:

Карлотту встретили громкие аплодисменты. Это было так неожиданно и так некстати, что те, кто ничего об этом не знал, недоумённо переглядывались, а сцена закончилась без сюрпризов. Поклонники Карлотты говорили себе: «Очевидно, всё случится в следующем акте». А иные из них полагали, что «шум» начнётся во время «Баллады о Фульском короле», и поспешили к входу для постоянных посетителей, чтобы предупредить Карлотту.

В перерыве директора вышли из ложи, чтобы выяснить, о каком заговоре приходил сообщить режиссёр, но вскоре вернулись, убедившись, что всё это одни выдумки. Первое, что бросилось им в глаза, – коробка с английскими конфетами на перилах. «Кто её принёс?» – спросили они у портье. Но ответа не получили. Подойдя ближе, они увидели рядом с коробкой бинокль. Директора переглянулись. Смеяться им расхотелось. В памяти медленно всплывали подробности рассказа мадам Жири… и тут… им показалось, что по ложе гуляет странный сквозняк… Они молча сели.

Между тем действие началось. На сцене сиял сад Маргариты.

Кристина пела, держа в руках букет роз и сирени. Повернув голову, она увидела в ложе виконта де Шаньи, и всем показалось, что её голос слегка преломился. Что-то неведомое приглушало и утяжеляло её пение… Кристина будто дрожала от страха.

– Странная девушка, – довольно громко заметил один из друзей Карлотты в партере. – Ещё вчера вечером она была божественна, а сегодня – блеет, как коза. Ни опыта, ни школы!

Виконт опустил голову на руки. Он плакал. Граф, стоявший позади него, яростно покусывал кончики усов, пожимал плечами и хмурился. Для человека, обычно столь сдержанного и хладнокровного, внешние проявления гнева говорили о его глубочайшем раздражении. И действительно, он был зол. Недавно его младший брат вернулся из короткого и загадочного путешествия исполненным тревоги и совершенно больным. Последовавшие за этим объяснения не успокоили графа, который, желая узнать, в чём дело, попросил Кристину Даэ о встрече. Она имела наглость ответить, что не может принять ни его, ни его брата. Граф счёл это чудовищным расчётом. Он не мог простить Кристине, что она причиняет страдания Раулю, но ещё больше он не мог простить Раулю, что тот страдает из-за неё. Ах, как он пожалел, что хоть на миг заинтересовался этой девчонкой, чей триумф тем вечером так и остался для всех загадкой.

– Хитрая девчонка, – пробормотал граф. Он гадал, чего же она хочет, на что она рассчитывает. Она казалась чистой, о ней говорили, что у неё нет ни друга, ни покровителя… Этот северный ангелочек совсем не так прост!

Рауль, спрятав лицо за руками, словно за занавесом, который скрывал его детские слёзы, думал лишь о письме, которое получил по возвращении в Париж. Кристина, сбежав из Перро, как воровка, прибыла в столицу раньше него. В письме было сказано:

«Мой дорогой старый друг,

Соберитесь с мужеством и больше никогда не приходите ко мне, не разговаривайте со мной… Если вы хоть немного любите меня, сделайте это ради меня, а я никогда вас не забуду… мой дорогой Рауль. И самое главное: никогда больше не входите в мою гримёрную. Это вопрос моей жизни. И вашей.

Ваша маленькая Кристина».

Зашумели овации: на сцену вышла Карлотта.

Сцена в саду разворачивалась как обычно.

Когда Маргарита закончила петь арию о короле Фульском, ей аплодировали. Но своего пика аплодисменты достигли, когда она исполнила «Арию с драгоценностями»:

Теперь, уверенная в себе, в своих друзьях, в своём голосе и успехе, Карлотта отдалась исполнению без остатка – с пылом, с энтузиазмом, с восторгом.

Её игра стала безудержной, лишённой всякой сдержанности и скромности… Это больше не была Маргарита, это была Кармен. Ей аплодировали оглушительно, и казалось, её дуэт с Фаустом предвещал новый триумф, как вдруг произошло… нечто ужасное.

Фауст опустился на колени:

И Маргарита ответила:

И в тот миг… в тот самый миг… что-то случилось… Нечто ужасное.

Зал единым движением вскочил… Оба директора не сдержали возгласа ужаса… Зрители недоумённо переглядывались, будто спрашивая друг друга, что за неожиданный поворот… Лицо Карлотты выражало нестерпимую боль, её глаза блестели безумием. Бедная женщина выпрямилась, её рот так и остался приоткрытым, не издавая, впрочем, «гласа одиночества, что звучал в её сердце…» Она больше не пела… не смела произнести ни слова, ни звука…

Ибо её рот, созданный для гармонии, этот точный инструмент, никогда не подводивший певицу, великолепный орган, источник самых прекрасных звуков, самых сложных аккордов, самых нежных модуляций, самых страстных ритмов, божественная человеческая механика, которой не хватало лишь небесного огня, чтобы даровать истинное волнение и тронуть души… этот рот широко открылся…

И из него вырвалась…

…Жаба!

Ах! Отвратительная, чешуйчатая, склизкая, сипящая жаба.

Откуда она взялась? Как она уселась на язык? Согнув задние лапы, чтобы прыгнуть ещё выше и дальше, коварная жаба выползла из гортани и… ква!

Ква! Ква!.. Ах, это ужасное «Ква»!

Разумеется, речь идёт о «жабе» в переносном смысле. Её не было видно, но, чёрт побери, её было слышно. Ква!

Зрителей в зале будто забрызгало грязью. Никогда ещё земноводное на берегу пруда не разрывало ночь более отвратительным писком.

Это было так неожиданно, что Карлотта не верила ни своему горлу, ни своим ушам. Порази её молния, она бы изумилась несравнимо меньше, чем услышав жабье кваканье, что вырвалось из её рта…

И молния бы её не опозорила. Тогда как жаба, укрывшаяся в горле, всегда позорит певицу. Некоторые от этого умирали.

Боже мой! Кто бы мог подумать? Она пела так безмятежно: «Я слышу и понимаю этот одинокий голос, что поёт в моём сердце!» Она пела без усилий, как всегда, с той лёгкостью, с какой говорят: «Здравствуйте, мадам, как поживаете?»

Нельзя отрицать, что есть певицы высокомерные, совершающие грубые ошибки из-за неумения соизмерять свои силы. В своей гордыне они стремятся достичь эффектов, которые их голос не в состоянии выдержать, и берут ноты, недоступные им от рождения. Тогда Небеса в наказание посылают им жабу в рот. Жабу, которая квакает! Все это знают. Но никто не мог бы поверить, что Карлотта, чей голос без труда охватывал две октавы, может так оконфузиться.

Ведь нельзя было забыть её резкие контрафа, её потрясающие стаккато в «Волшебной флейте». Помнили о «Дон Жуане», где она была Эльвирой и где однажды триумфально исполнила си-бемоль, который не могла взять её партнёрша донна Анна. Так откуда же взялось это «ква», прозвучавшее в конце спокойной, умиротворённой песни голоса одиночества в её сердце?

Непонятно, невозможно, непостижимо! Тут какое-то колдовство! Эта жаба явилась из преисподней. Бедная, несчастная, отчаявшаяся, уничтоженная Карлотта…

Гул в зале нарастал. Случись такая история не с Карлоттой, а с другой певицей, её бы освистали! Но голос Карлотты был хорошо известен, а потому никто не испытывал гнева, только смятение и страх. Люди, должно быть, ощутили странную тревогу, какую могли бы почувствовать свидетели катастрофы, стоившей рук Венере Милосской!.. Хотя в том случае они могли бы видеть и понимать, что произошло.

А здесь? Невероятная жаба!

Карлотта замерла на несколько секунд, размышляя, слышала ли она эту ноту? Да и можно ли назвать это нотой? Нота – всё равно музыка, а этот адский хаос… Она хотела убедить себя, что ничего подобного не случилось, что она лишь ослышалась, что это иллюзия, а не провал её вокала.

Охваченная ужасом, она огляделась, словно ища убежище, защиту или хотя бы подтверждение невинности своего голоса. Её пальцы судорожно сжались на горле в жесте защиты и протеста. Нет! Нет! Это «ква» – не её! И, казалось, даже Каролюс Фонта, стоявший рядом, всё понимал: в его взгляде светилось детское изумление и растерянность. Ведь он был совсем близко. Не отходил от неё ни на шаг. Может быть, он мог бы объяснить, как такое могло случиться? Но нет, он не мог! Его глаза были устремлены на рот Карлотты, как глаза ребёнка, наблюдающего за бесконечно изливающимся содержимым волшебной шляпы иллюзиониста. Как такой прелестный рот мог породить такое ужасающее «ква»?

Всё это – жабье кваканье, волнение, ужас, шёпот в зале, неразбериха на сцене и за кулисами, откуда выглядывали испуганные лица статистов, – всё, что я так подробно описываю, длилось всего несколько секунд.

Несколько страшных секунд, которые показались двум режиссёрам наверху в ложе номер пять бесконечными. Моншармен и Ришар побледнели. Этот невиданный и необъяснимый эпизод наполнил их ужасом, тем более что уже несколько минут они ощущали присутствие Призрака.

Они чувствовали его дыхание. Несколько волосков на голове Моншармена встали дыбом… А Ришар вытирал пот со лба платком… Да, он был здесь. Вокруг них, за ними, рядом с ними… Они ощущали его, но не видели! Они слышали его дыхание… и так близко, так близко! Всегда, ведь ясно, если кто-то оказывается рядом… Ну а они теперь знали это точно! Они были уверены, что в ложе их трое. Они дрожали… Хотели сбежать… Но не осмеливались. Не смели сделать ни одного движения, не смели обменяться ни словом, чтобы не дать Призраку понять, что они знают о его присутствии. Что же произойдёт? Что будет дальше?

И вот случилось страшное! Раздалось зловещее «ква» Карлотты. Директора одновременно вскрикнули, и их голоса прозвучали громче всех в зале. Им показалось, что их поразил Призрак. Наклонившись над перилами, они смотрели на Карлотту, словно не узнавая её. Что, если это исчадие ада своим кошмарным кваканьем подало сигнал к какой-то катастрофе. Они знали, что катастрофа неминуема! Призрак их предупреждал! Зал заколдован! Директора пыхтели под тяжестью ожидания. Ришар крикнул Карлотте:

– Ну же! Продолжайте!

Нет! Карлотта не продолжила… Вместо этого она отважно начала заново роковой стих, на конце которого прозвучало «ква».

Повисла зловещая тишина. Лишь голос Карлотты вновь заполнил огромное пространство зала.

«Я слышу!..

(зал, замерев, тоже слушал)

И понимаю этот одинокий голос… Ква!

Ква!.. Что поёт в моём… Ква!»

И снова «ква» – неизбежное «ква»!

Зрительный зал взорвался страшным гулом. Падая обратно в кресла, директора даже не посмели обернуться – у них не осталось сил. Призрак хохотал им в затылок! И наконец они услышали его голос в правом ухе, невозможный голос, голос без рта, голос, который произнёс:

– Она поёт сегодня так, что сорвёт люстру!

Они одновременно посмотрели наверх и испустили жуткий вопль. Люстра, огромная тяжёлая люстра, скользила на зов этого сатанинского голоса. Сорвавшись с крюка, она рухнула в самую середину партера, среди криков и всеобщего ужаса. Это было настоящее бедствие, все в панике бросились прочь. Я не ставил себе целью подробно описать на этих страницах то трагическое событие. Все любопытствующие могут открыть газеты той эпохи. Пострадало много людей, и одна женщина погибла.

Люстра разбилась, упав на голову бедняжки, которая в тот вечер пришла в Оперу впервые в жизни, на ту самую женщину, которую мсье Ришар назначил вместо мадам Жири, бывшей капельдинерши Призрака. Она погибла мгновенно, и на следующий день одна из газет вышла с кричащим заголовком: «Двести тысяч килограммов на голову консьержки!» Это была настоящая погребальная ода.