В начале этой истории мне пятнадцать лет, и я учусь в старших классах. Самая обычная, ничем не примечательная девушка. Несмотря на некоторый недостаток уверенности в себе, что естественно для моего возраста, я жизнерадостный, полный стремлений подросток, активно ищу, чем мне заниматься в жизни. До моего совершеннолетия я всего несколько раз напрямую контактировала с Тилли. Так, вместе с его дочерью Наташей, которая на четыре года младше меня, мы ездили в Англию на сборы по теннису. До этого момента я знала Тьерри Тилли в основном по рассказам других. Почти все мои близкие находились под его чарами. Даже если я в то время не общалась с Тилли напрямую, это не значит, что он не «занимался» мной. Паук плел паутину, пленниками которой мы будем долгие годы.
Даже если я в то время не общалась с Тилли напрямую, это не значит, что он не «занимался» мной. Паук плел паутину, пленниками которой мы будем долгие годы.
Я всегда была близка с родителями и братьями. Семья очень много значит для меня, и, будучи младшей сестренкой, я всегда восхищалась Гийомом и Амори. Они – мой пример для подражания.
И вот мама уезжает в Мартель и оставляет меня в Бордо с папой. Во мне борются противоречивые чувства. Впервые в жизни папа будет для меня одной. Какая удача! Но при этом рядом нет мамы, и я не смогу ей рассказывать, как прошел день. Однако положительные эмоции берут верх, и у меня складываются особые отношения с папой: для дочери нет ничего важнее, чем взаимопонимание с отцом. Разумеется, я думаю, что все это происходит благодаря Тилли и делается из уважения к семье Ведрин, во благо каждого из нас.
А затем все пойдет наперекосяк. Предложение поместить меня в школу-интернат для учениц выпускного класса мне совсем не нравится: я никогда не уезжала из дома. Но авторитет Тилли слишком силен, и в конце концов я позволяю себя убедить. Его дочь тоже посещала эту школу и была в восторге от нее. Хуже всего то, что в итоге я убеждена, что идея исходит от меня. Каждые выходные в Мартеле я встречаюсь с семьей, а воскресным вечером покидаю их в слезах. Когда мама спрашивает, собран ли мой чемодан, я злюсь на нее – впечатление, что она меня выгоняет. Мрак начинает сгущаться. С трудом сдерживая слезы, я пытаюсь протестовать против отъезда. Питательная среда для Тьерри Тилли. Этим он и будет вдохновляться, говоря, что я всего лишь ребенок и слезами горю не поможешь, а во всех моих страданиях виновата мать. Я переживаю все сильнее. Хуже всего то, что эту точку зрения разделяют люди, которым я действительно доверяю: тетя и двоюродные братья. Выходит, многим вещам, даже самой немыслимой лжи, веришь, так как они исходят от близких. Простой пример: когда Жана демонизируют, я верю не словам Тьерри Тилли, а тому, что мне сообщают тетя и двоюродные брат с сестрой. Именно они, жившие с моим дядей под одной крышей, рассказывали мне о его поступках, якобы имевших место в прошлом. Все шло в заданном Тьерри Тилли направлении – его слова не подвергались сомнению.
Однажды во время школьных каникул я слышу от тети, что Тьерри Тилли очень беспокоится обо мне: у меня пограничное расстройство, и он не знает, как быть. Я напугана, мне страшно остаться без поддержки. Я хочу доказать им, что это не так, и делаю все, чтобы выглядеть идеальной, даже если это противоречит моей природе.
В восемнадцать лет, с дипломом на руках, я уеду в Лондон – учиться в заведении, которое готовит к поступлению в университет. Там уже учится Наташа, дочь Тилли. При таких обстоятельствах разве заподозришь подвох? Какие родители не обрадуются поступлению ребенка в престижное учебное заведение Англии? Я чувствую свою принадлежность к элите. Никому и в голову не может прийти, что единственная цель Тилли – еще хоть ненадолго разлучить меня с моими родителями и братьями. Очень скоро Франсуа и Амори, а затем и Гийеметта присоединятся ко мне и мы заживем вместе: арендную плату за квартиру никто не вносит! Конечно, я этого не знаю; родители отправляют Тилли деньги, полагая, что он все устроит.
На самом деле Тилли, который должен передавать нам пособие от родителей, большую часть денег оставляет себе и выдает нам минимум под тем предлогом, что почти все тратится на аренду и охрану. Это время, когда Амори отправляют в офис, где он живет почти как заключенный, а мы с Франсуа каждый день носим ему еду. С одной стороны, я вижу, что брату очень плохо, и это меня ужасно беспокоит. Случается, если я стучу в его дверь, а он не спешит открывать, мне мерещится, что он покончил с собой. Иногда я даже ловлю себя на том, что первым делом смотрю на тротуар под его окном… с другой стороны, в нашей квартире не так уж и плохо. Мы уже привыкли к бедности. Нас связывают прочные узы, и всех – Гийеметту, Франсуа и меня – объединяет чувство причастности. По воскресеньям мы ходим в супермаркеты, где по дешевке продаются продукты с истекшим сроком годности. В конце дня почти все уже распродано, но мы смеемся над неприятностями, и мне кажется, у нас останутся приятные воспоминания об этом периоде. Каждый день я хожу на занятия, и, в сущности, жизнь выглядит вполне нормальной. В конце года меня зачисляют в Эдинбургский университет! Я очень горжусь собой и с нетерпением жду начала занятий.
В июле мы вынуждены уехать во Францию: нас выселяют из квартиры, так как арендную плату никто не вносил. Мы прибываем в Талад, надеясь вернуться в сентябре после месяца каникул. Тогда мы не знали, сколько времени проведем там в итоге, – нам казалось, не больше месяца, ведь близилось начало учебного года. Этот месяц растянется на три года. Вначале, когда я спрашиваю о дате отъезда в Эдинбург, мне говорят о проблемах с регистрацией и позднем начале учебы… Какое-то время спустя я перестаю задавать вопросы Тилли через Гислен – это происходит именно так. Я понимаю, что никогда не поеду в Эдинбург, что мне рассказывают сказки, и замолкаю.
По жизни я довольно позитивный человек: стараюсь во всем найти хорошее. В Таладе у меня не было проблем с бабушкой. Я забочусь о ней и помогаю тете, которая делала это до сих пор, по крайней мере, в течение дня. С бабулей мы всегда были близки. Я охотно беру на себя эту миссию и наслаждаюсь общением. Она учит меня вести домашнее хозяйство. Наши и без того прочные связи крепнут, а отношения становятся еще более доверительными.
Единственное «но»: большую часть времени я провожу с тетей и ее детьми и вскоре начинаю избегать контактов с родителями. Иногда пытаюсь стать буфером между «кланом Маршан, частью которого я являюсь» и «другими». Попадаю под влияние Гислен, которая выступает проводником власти Тилли. Этот коварный маневр направлен на то, чтобы психологически отдалить меня от родителей и братьев.
– Мать с отцом не любят тебя. Твои братья хотели бы другую сестру. Ты была избалована в ущерб Гийеметте, которая на восемь лет старше тебя! Твоя мать тебя ревнует. В детстве ты была безвкусно одетым ребенком.
Это делается потихоньку, исподтишка. Явно, чтобы посеять семена и дать им прорасти. И все идет как по маслу.
С каждым из нас Тилли действует по-разному. В моем случае навязывалось состояние похищенного ребенка, который ждет, что родители придут за ним. Дни следуют один за другим, но никто так и не появляется. Тем временем похититель внушает: «Они не придут. Они тебя не любят». Словно вода, капающая в сосуд, который наконец переполняется, – человек начинает верить в то, что ему говорят. Так случилось и со мной.
В моем случае навязывалось состояние похищенного ребенка, который ждет, что родители придут за ним. Дни следуют один за другим, но никто так и не появляется. Тем временем похититель внушает: «Они не придут. Они тебя не любят».
Если изначально ты не согласен и сопротивляешься, то спустя месяцы или даже годы покоряешься и соглашаешься с тем, что тебе твердят. Но прежде всего ты обрастаешь броней: «Если я им не нужна, тем хуже для них, в этой истории проиграют они». Постепенно начинаешь видеть свою жизнь без родителей, без братьев.
Кроме того, во мне укоренилась мысль о том, что если я теперь не с семьей Ведрин, то, значит, целиком и полностью с Гислен и ее детьми. Моя тетя как-то сказала нам с Амори:
– Я борюсь за себя и своих детей – те, кто любит меня, тот следует за мной.
Отвернуться – означало стать предателем. В двадцать один год не хочется выглядеть предателем в чьих-либо глазах! К тому же Ведрины фактически были моей единственной семьей: у меня больше нет бабушек и дедушек по материнской линии, а мамина сестра живет в Париже, и тогда связи с ней были разорваны. Если смотреть с этой точки зрения, получается, мы с мамой приложили одинаковые усилия, чтобы быть принятыми семьей, в то время как параллельно все делалось для того, чтобы отдалить нас друг от друга.
В Оксфорде я под тотальным контролем! Тилли заставляет меня найти сразу две работы. Я вкалываю девяносто часов в неделю и сплю три часа в сутки на тощем матрасе. Он забирает себе весь заработок – якобы чтобы оплачивать аренду и охрану, а также накопить денег на мою учебу в Эдинбурге в следующем году. Он поддерживает меня, говоря, что они с боссом очень гордятся моими успехами. По его словам, действуя таким образом, я помогаю родителям. И я продолжаю в том же духе. В то время мы живем с Наташей. Когда один из работодателей предлагает мне повышение – занять должность менеджера и, следовательно, работать сверхурочно, – я соглашаюсь, даже несмотря на сильнейшую усталость. Тилли решает, что я поеду жить к Гислен, двоюродному брату, Амори и бабушке. С мамой и папой я не должна видеться ни под каким предлогом. Кстати, единственный раз, когда я отступаю от правила и встречаюсь с родителями, приносит мне огромное счастье, а также незабываемый разнос от Тьерри Тилли.
С момента моего появления в этом доме все настроены крайне недоброжелательно, иногда с откровенной злобой. На меня сыплется град упреков: я утаила деньги, я предательница, эгоистка, думающая только о себе. Также играют свою роль сплетни, которые Тилли распускает за моей спиной, в то время как со мной он ведет себя дружелюбно и ободряюще! Видя, что мне очень плохо, Амори пытается сгладить углы, но он сам не понимает, что происходит.
Двоюродная сестра вносит свой вклад в это предприятие. Она сравнивает наш образ жизни, подчеркивая, что в мои годы много где побывала и у нее была целая куча друзей (в то время мне было тринадцать и, конечно, я понятия не имела, как она жила!). В условиях Оксфорда и речи быть не может о тусовках и толпе приятелей, не говоря уже о любви. Мне начинает казаться, что если я не ненормальная, то наверняка полное ничтожество. Постепенно я теряю самоуважение.
Стоит добавить, что к двоюродному брату и сестре отношение было иное. Например, такая подробность: рабочий день Франсуа заканчивался примерно в 17:30. Если он приезжал домой в 18:00 или в 18:30, ему никто и слова не говорил. Я заканчивала в 16:30, но должна была вернуться практически в это же время. Невообразимое количество раз я чуть не попала в аварию – так сильно спешила на велосипеде домой, опасаясь, что меня в чем-нибудь обвинят! Кроме того, Тьерри Тилли специально назначал встречи тете, когда бабушка оставалась одна, что я считала неприемлемым. Единственным выходом для меня было быстрее вернуться к ней. Все это жутко напрягало.
Когда бабушка приехала в Оксфорд, не сразу, но шаг за шагом я взяла на себя заботу о ней. Сначала я вставала по ночам на бабушкин зов. Моя комната находилась наверху, а ее и тетина – на нижнем этаже. В итоге мне приходилось по несколько раз за ночь сбегать вниз по лестнице. Мне объяснили, что это наказание, ведь я «предала их». Как и Амори, которого Тилли изолировал на Риджент-стрит, чтобы закрутить гайки, я заслужила особое обращение.
Постепенно в качестве ежедневной рутины я взяла на себя весь быт: готовила заранее, чтобы тете оставалось только разогреть еду, занималась бабушкиным бельем…
В уходе за бабулей были как светлые, так и весьма непростые моменты. Я ложилась спать в страхе, что не услышу, как она меня зовет. Часто, едва я засыпала, бабушка будила меня, и так по нескольку раз за ночь. Помню, однажды, когда я ей снова понадобилась, мне стоило неимоверных усилий встать с постели. И только мысль о том, что человек, о котором ты заботишься, не может подняться без твоей помощи, заставила совершить невозможное. В такие моменты находишь в себе скрытые резервы и собираешь волю в кулак! Кроме того, когда утром бабушка спала несколько лишних минут, я боялась, что мне придется объявить всему дому, что она уснула навеки. Я нисколько не жалею о том, что ухаживала за ней, хотя вряд ли выполняла свою роль, учитывая, что ее дочь находилась поблизости. И все же одно можно сказать наверняка: бабушка была рада моему присутствию, а позже, когда мы выбрались из этого кошмара и вернулись во Францию, ее взгляд загорался каждый раз, когда я ее навещала. Она называла меня своей маленькой сестрой милосердия, и этого никто у меня не отнимет.
Сейчас, когда я пишу эти строки, меня поражает одна вещь: когда бабушке объявили, что Тьерри Тилли в тюрьме, она ни разу за всю ночь не разбудила меня.
Тем не менее в то время у меня оставались сомнения, иногда возникало желание взбунтоваться. Когда Гислен постановила, что мне предстоит быть хранителем семейного сокровища, я запротестовала: сначала в этой роли надлежит выступить маме, а затем мальчикам. К тому же я была самой младшей в семье. Франсуа выдвинул другой аргумент: это должна быть взрослая женщина. Я ответила ему, что в таком случае это, безусловно, его мать, и пусть ко мне с этим больше не пристают. И когда они начали уверять, что Гийом – не биологический сын нашего отца, я возразила: семейные фотографии доказывают ложность этого обвинения. Папу, Гийома и остальных не отличить на этих снимках, настолько они похожи друг на друга. Но мои оппоненты упрямились. Несомненно, это была идея Тилли, которую они переняли.
Оказавшись в банке со скорпионами, в конце концов признаешься в чем угодно, лишь бы тебя оставили в покое… Тогда им пришла в голову идея заставить меня обратиться в суд с жалобой на маму. Однажды я рассказала, что мы вместе покупали мой первый бюстгальтер. Гислен так и подскочила: «Это ни на что не похоже! Возмутительно!» По итогу скажу, что одна ключевая деталь не соответствовала действительности: никаких прикосновений не было! Но в результате меня оставили в покое с передачей ценностей и даже стали относиться мягче. Сегодня я думаю, что для Тьерри Тилли члены моей семьи стали пешками на шахматной доске. С его подачи я подала жалобу на собственную мать, а все мы выдвинули обвинения против Гийома. Однажды в полдень Тилли назначил мне встречу в ресторане и заставил подписать какие-то бумаги. Меня будто загипнотизировали – в подобных вещах он мастер… я подписала, сама не зная что, спеша отделаться от него. Такими методами можно добиться чего угодно! Что касается продажи Мартеля, то после эвакуации я узнала, что недвижимость больше не принадлежит нам. Мы же тогда думали, что подписываем что-то вроде ипотеки. Пробуждение было очень болезненным, и оно продолжается до сих пор.
По прошествии времени я прекрасно понимаю: выбор был невелик. У меня был шанс спастись, но при этом пришлось бы жить с тем, о чем мне твердили все эти годы: я обремененное долгами ничтожество, и в случае ухода – читай предательства – могу больше не рассчитывать на помощь. Такой выход не для меня. Второй вариант – остаться с отцом и братом, пусть и в жалком положении, под опекой тети, но рядом с единственным человеком, который добр ко мне и о котором я забочусь каждую ночь, с бабушкой. Естественно, я не могла и не хотела ее бросить, поэтому и не ушла!
Узнав из газет о том, что Тилли взят под стражу, Гислен уверяет, что он невиновен, и объясняет ситуацию стечением обстоятельств. Она даже объявляет мне, что Тьерри предсказывал такое развитие событий: «Он сказал, чтобы мы не беспокоились и продолжали действовать как раньше. Его начальник Жак примет эстафету». Даже в присутствии Наташи, его дочери, которая подтверждает написанное в прессе, она упорствует в своем мнении, а я снова начинаю сомневаться во всем.
После того как мама вместе с моим крестным и его женой забирает меня, я говорю себе: «Вот и все, наконец-то это закончилось!» Затем, когда мы снова объединяемся, я сворачиваюсь калачиком на диване и пытаюсь собраться с мыслями: «Хорошо, все кончено. Но нужно сделать шаг назад, прежде чем я снова поверю в то, что мне говорят!»
Я больше ни на кого не могу положиться. Мне необходимо снова обрести уверенность в себе и в других. Это трудный момент.
Живущая в нас сила, которую недооценил Тьерри Тилли, – это наша взаимная любовь. Одно из доказательств этой любви – папин отказ подавать на развод. После ухода мамы Тилли потребовал, чтобы отец оформил документы. В результате мы с Амори начали настаивать на этом. Собирать документы на развод родителей – крайне трудное дело.
В то время меня поразило, что папа не снял обручальное кольцо. Я – обиженная дочь, брошенная матерью, – не понимала этого. Когда я спросила его, почему он его носит, папа ответил:
– Мы надели их в один и тот же день и, если твоя мать захочет развестись, снимем их вместе.
Я поняла, что истинная любовь существует, несмотря на все, что мне вдалбливали в голову почти десять лет.
И вот, наконец, я возвращаюсь во Францию. Больше всего хочется доказать самой себе, что Тилли не сломил меня, и взять реванш за свою жизнь. Я продолжаю изучать химию. На первый взгляд все в порядке, но из такой передряги невредимыми не выходят. В те годы нам нельзя было показывать слабость и жаловаться; даже сегодня мне трудно признаться, когда что-то идет не так. И потом, хотя жизнь снова вступила в свои права, у меня все еще есть опасения по поводу будущего. Когда вами манипулировали и внушали «ложные воспоминания», трудно сломать эту систему мышления. Выбравшись на свободу, я возобновила общение с родственниками, которые не были втянуты в эту историю. Особенно с моей крестной. Я много разговаривала с ней, задавала бесчисленное количество вопросов, иногда видоизменяя их, чтобы убедиться, что ответы совпадают. Благодаря ей я сумела распутать узлы воспоминаний. Сегодня у нас крепкие отношения, полные искренности. В свои двадцать семь лет я чувствую, что у меня украли почти десять лет жизни, необходимых для закладки фундамента на долгие годы вперед. Иногда испытываю беспомощность. Мне очень не хватает опыта, который я должна была получить в юные годы. Из страха, что мной снова будут манипулировать, мне приходится проверять людей. И больше всего на свете я боюсь быть брошенной. В этом испытании меня разлучили с родителями, хотя они этого не желали, и я почувствовала себя оставленной. Понимаю, что все произошло против их воли, но это стало моей навязчивой идеей.
И потом, хотя жизнь снова вступила в свои права, у меня все еще есть опасения по поводу будущего. Когда вами манипулировали и внушали «ложные воспоминания», трудно сломать эту систему мышления.
Как и многие дети, я задавала себе массу вопросов, надеясь найти ответы с помощью родителей. Но почти десять лет меня пичкали только тем, что исходило от Тьерри Тилли, тети и двоюродных брата с сестрой. Не было никого, кто мог бы подтвердить или опровергнуть их слова, ставшие почвой для навязанных ложных воспоминаний. И некоторые из этих воспоминаний я продолжаю анализировать.
Я ужасно злюсь на Тьерри Тилли. Он превратил нас в палачей и жертв. Заставил меня поверить в дикие вещи, глубоко меня ранившие. Чтобы полностью восстановиться, потребуется немало времени, но я справлюсь. Я открыла в себе сильный характер, а также инстинкт самосохранения и никогда их не утрачу. Он играл одновременно на всех площадках. Этот человек не просто разорял моих родителей, он получал удовольствие, подло разрушая нашу семью. Из-за него я узнала неприглядную изнанку жизни, the hard way[37], и, что особенно важно, столкнулась с ситуациями, находящимися за пределами морали.
Никогда не забуду ночь, проведенную в камере. Для меня, страдающей легкой клаустрофобией, это было непросто: обыск, снятие отпечатков пальцев, допрос, лязг ключей…
В то время я сказала себе: это испытание, ты должна быть сильной. А потом я увидела на стене камеры надпись крупным шрифтом: «Говорите правду, это уменьшит ваше наказание». Но какую правду? Я не понимала, что происходит, кроме того, что меня обвиняют в отмывании денег. Но я всего лишь пыталась снять крупную сумму наличными и передать ее Тилли! В то же время я верила, что ни в коем случае не предам его, тем более что, будучи арестованным вместе со мной, он исхитрился прошептать: «Не волнуйся, я специально сделал так, чтобы меня тоже взяли».
Для того чтобы оправиться от пережитого, нужно время. Помню, как не могла без страха пройти мимо ресторана, где нас арестовали, или мимо полицейских машин, которых в Оксфорде полно. Только сила воли помогает преодолеть подобные вещи.
Двумя волшебными фразами Тилли были: «Чем дальше, тем больше» и «Случайностей не бывает». Он умел отскакивать и приземляться на все четыре лапы, я никогда не видела, чтобы он колебался хотя бы минуту. Незадолго до того, как меня вместе с ним взяли под стражу, мама проходила мимо ресторана, где мы находились. Тотчас же мне было заявлено, что она надеется увидеть свою дочь в наручниках, что она садистка. Но мама возвращалась с работы своим обычным путем, ее квартира находилась в нескольких кварталах оттуда. Даже если мы слушаем вполуха, нас начинает грызть червь сомнения. Впоследствии же мы начинаем верить во что угодно!
Помню, как оказалась лицом к лицу со старшим братом в зале суда. Собирать документы для того, чтобы подать на него заявление, было непростым, вернее, ужасным испытанием. Если мы возражали, сопротивлялись, не хотели составлять досье или работать над ним, нас ругали, называли эгоистами. Чтобы избежать обвинений, мы втягивали голову в плечи и скрепя сердце выполняли приказ. Особенно тяжелым было время, когда мне приходилось проявлять покорность в доказательство того, что я не «предательница». Помню, как в один из дней слушания начала без причины смеяться. Это было нервное: я то хохотала, то разражалась слезами. Подобное иногда случается на похоронах. Что мы тогда творили?
Тьерри Тилли прекрасно знал: он сможет заполучить нас, только разлучив с родителями.
Богатство и одновременно слабость нашей семьи – это сосуществование сразу нескольких поколений. Я самая младшая из внуков, а мой двоюродный брат на шесть лет старше меня. Мы – семья, где кое-кто имеет на все и всех свое собственное мнение и где тебя запросто могут сравнить с кем-то твоего возраста или пола. Таким образом, меня поставили на одну доску с Гийеметтой, хотя она на восемь лет старше. Конечно, я всегда хотела быстрее встать на ноги – когда живешь в окружении «больших», без единого ровесника, это естественно. Разница в возрасте не принимается во внимание. Но поскольку пятнадцатилетняя девушка не испытывает тех же переживаний, что и двадцатитрехлетняя женщина, ты начинаешь терять уверенность в себе.
Нашей сильной и одновременно слабой стороной было то, что нас одиннадцать человек; потому-то мы и оказались в ловушке. У всех бывали сомнения, моменты нетерпения, но, когда один из нас ослабевал, всегда находился тот, кто мог вернуть его в седло. Помню, как однажды пыталась подбодрить Гийеметту, которой до смерти надоела вся эта ситуация. И не имело значения, по какой причине она нуждалась в поддержке.
В этой истории нам, несмотря ни на что, крупно повезло. Да, у моих родителей больше ничего нет. Да, Тилли украл у нас почти десять лет жизни, но мы счастливы сохранить любящую семью, которая умеет прощать. У нас есть великолепные друзья, а впереди много лет прекрасной жизни. Знаю, что родители беспокоятся за свое и наше будущее, хотя и уверена, что худшее осталось позади.
К счастью, я снова обрела родителей и братьев, вернула их привязанность. Мы говорим друг с другом более свободно. Вот, пожалуй, самое важное, что принесли нам эти испытания: запретных тем более не существует.
Мы, пятеро, если придется, друг ради друга свернем горы. Наши родители всегда будут заботиться о нас, и этого права их не лишит никто. А мы, их дети, всегда будем рядом, чтобы дать им все, чего они заслуживают и в чем нуждаются. Моя единственная боль после всего случившегося – это то, что за прошедшие годы между мной, моими кузенами и тетей установилась прочная связь, но после нашего освобождения они, похоже, не жаждут поддерживать отношения.