В протестантских семьях принято передавать духовные заветы следующему поколению через строки из Библии. Мой отец выбрал главу 6, стих 14 Книги Судей: «Иди с этой силою твоею». Эти слова поддерживали меня в те черные годы. Они помогли мне вынести ту жизнь, а возможно, и принять реальность с определенной долей фатализма. Сегодня благодаря им я пытаюсь восстановиться.
Несмотря на впечатление, которое иногда произвожу, я наивен, застенчив, вероятно, немного примитивен. Это мой недостаток. Хотя я осторожен и прагматичен, доверившись человеку, полагаюсь на него безоговорочно. Если это подлец, я в опасности. Вверить себя ему – значит дать власть над собой! История с Тилли стала для меня совершенно новым опытом: мне никогда не доводилось бороться с ложью и злонамеренностью на таком уровне, равно как и сталкиваться с мошенничеством. Это была самая несчастливая встреча в моей жизни.
Трудно описать, что я вынес сам и что заставил пережить близких. Ведь именно я, всецело доверяя сестре, ввел Тилли в свой дом. Продолжительность, сложность и взаимообусловленность событий не позволяют дать простое объяснение тому, как развивалась моя личная и семейная катастрофа. Мое желание состоит не в том, чтобы все забыть, – я хочу осмыслить сам и объяснить другим, как это произошло, чтобы они не попали в такую же ловушку.
Каждый по-своему воспринимает функционирование семьи. Это зависит от того, какое место ему в ней отводится. Я младший сын, несомненно, избалованный, но осознающий свою роль. Моя цель – быть звеном в длинной цепи, подобно родителям, бабушкам и дедушкам. Тилли сразу это понял и спланировал все так, чтобы я стал слабым звеном.
Означает ли это, что я ни в чем не виноват? Конечно нет! Но я не понимаю, в какой момент мне не хватило дальновидности и, возможно, смелости.
До встречи со мной у Тилли было достаточно времени, чтобы понять, чем живет наша семья, ведь в течение трех долгих лет он общался с моей сестрой Гислен и ее домочадцами. Это следует из письма, отправленного Жаном Филиппу еще в январе 2001 года. Он пишет: «В последние месяцы Гислен (как и бабушка с Шарлем-Анри) изо всех сил старается вытащить тебя из очень скверной ситуации. Она мобилизовала целую сеть эффективной дружеской поддержки, которую сумела сплести благодаря своей энергии и навыкам Дамы Сухаря». Кристина это уже упоминала, но я хотел бы подчеркнуть ту важную роль, которую сыграло в моем «порабощении» поручительство мэтра Винсента Давида – того самого друга, представившего Тилли семье моей сестры. Ему доверили заниматься делом Лаказ, аудитом медицинской фирмы и последующими судебными тяжбами, а также разводом Гислен с Филиппом. Что мне еще известно? Эти годы были отмечены множеством ярких событий. Без мэтра мы с Кристиной, несомненно, никогда бы не примкнули к Тилли.
После смерти отца моей главной заботой – при неоценимой помощи Кристины – было удержать Мартель на плаву и передать нашим детям это наследие.
Все складывалось благополучно. Моя двоюродная сестра Антуанетта с радостью продала мне земли, унаследованные ею от отца. Таким образом, поместье обещало принести большую прибыль, так как удавалось восстановить землевладение нашего деда. Заставив меня поверить в то, что он поможет завершить эту сделку, Тилли сделал все, чтобы ее сорвать, В результате часть земель была продана третьей стороне. Наша мечта разбилась вдребезги. Для меня это рана, которая никогда не закроется, тем более что разорение Мартеля на этом не закончилось.
Параллельно Тилли будет вести подрывную работу в моей профессиональной деятельности. К этому времени я уже несколько лет как имею стабильный доход. Работа приносит мне удовлетворение, но вполне закономерно не останавливаться на достигнутом и подвести некоторые итоги. Тилли предлагает провести аудит врачебного кабинета, и я воспринимаю это как возможность, которую нельзя упустить. Кроме того, именно мэтр Винсент Давид будет руководить операцией от имени компании Presswell. Для меня это звучит внушительно, и дело кажется перспективным.
Так сложилось, что управление фирмой находилось в моем ведении, поэтому именно я представил проект партнеру, а тот, всецело мне доверяя, подписал результаты проверки мэтра Давида. Затем Тилли передает нам нелепый документ, пообещав предоставить остальное позже. К тому же счет, выставленный за услуги, завышен, что вызывает подозрения у моего компаньона, который, имея на то веские основания, самоустраняется и отказывается платить. Недостаток общения и мое отношение к делу, уже искаженное под влиянием Тилли, выливаются в «разговор двух глухих» и в лавину всевозможных юридических процедур. Пятнадцать судебных разбирательств менее чем за полтора года, несколько срочных. Таким образом, в клинике устанавливается нездоровая атмосфера, умело поддерживаемая Тилли. Он выдумывает некрасивые истории о моем партнере, некоторые из них выглядят сомнительными, но всякий раз небольшие вкрапления правды заставляют меня проглотить по несколько порций откровенной лжи. И снова прогнозы Тилли сбываются, что усугубляет мое легковерие.
Он выдумывает некрасивые истории о моем партнере, некоторые из них выглядят сомнительными, но всякий раз небольшие вкрапления правды заставляют меня проглотить по несколько порций откровенной лжи. И снова прогнозы Тилли сбываются, что усугубляет мое легковерие.
В тот период, имея доступ к интернету, я совершаю массу денежных переводов на всевозможные цели: повседневная жизнь детей, их безопасность и профессиональное будущее… Мой банк поддерживает меня несколько лет, а потом внезапно отказывает в обслуживании. Следует безжалостная процедура, с которой мне не справиться, и в результате я отказываюсь от борьбы. Даже сегодня у меня сохранился горький осадок после произошедшего. К ежедневному давлению, которое становится все более угрожающим, добавляется еще одна насущная проблема, мешающая нормальной жизни.
По прошествии нескольких месяцев Тилли начинает меня изводить. Ему не составит труда добиться моего срыва, а затем исчезнуть, будто зачумленному, оставив после себя хаос. Решение резко уволить персонал клиники и отказаться от практики долгое время не давало мне уснуть, хотя тогда это казалось единственно правильным выбором.
Сегодня я имею удовольствие встречаться с бывшими пациентками, и меня ободряет их теплый прием. Некоторые даже пришли поддержать меня в апреле прошлого года при подаче апелляции!
Я смотрел трудностям в лицо, боролся за свои идеи. Но сопротивляться такому мошеннику-манипулятору, как Тилли, я не умел.
В 2003 году я прибыл в Мартель. Нескольким хорошим друзьям все еще удается поддерживать со мной контакт, но я становлюсь сдержанным и молчаливым, как только они хотят узнать подробности.
Как уже говорилось, Жан был демонизирован своей женой и детьми. Отвергнутый, бесконечно несчастный… Его поведение неоднократно вызывало у нас беспокойство. Он оставил на автоответчике дома в Мартеле несколько сообщений, содержание которых подтверждало параноидальные речи Тилли:
– Вы па… паразиты… За вас тоже возьмутся… Вы одиноки, изолированы и заранее разбиты… Явятся приставы, для вас все будет кончено!
Столько угроз, пагубно повлиявших на Гислен и ее детей, а также рикошетом – на нас. Это «возьмутся» усугубляет теорию заговора, коварно внедрявшуюся в наше сознание в течение нескольких месяцев. Позже кампания в прессе, значимая роль которой в этой истории не подлежит сомнению, подкрепила теорию «осажденной крепости», разработанную Тилли.
Мне трудно описать, что я почувствовал, когда судебный пристав пришел опустошить Мартель, забрав всю обстановку, не заботясь о том, кому принадлежат эти предметы мебели и прочее. Создавалось впечатление, что в доме работает бесчувственный бульдозер, хладнокровно рушащий воспоминания нескольких поколений. Я словно присутствовал при узаконенном грабеже, не в состоянии ему воспрепятствовать. Конечно, пристав выполнял возложенную на него миссию, но это не исключает элементарной деликатности. Данный эпизод свидетельствует о громадном психологическом насилии. Невыносимо было видеть сообщения о случившемся по телевидению и читать о нем в вечерней газете. Теория заговора продолжала расцветать в наших головах. Как на телеэкран попала видеозапись, отснятая в охраняемом частном домовладении?
Кристина описала нашу с ней жизнь в Таладе; это время слегка смягчило мрачную повседневность, но, возможно, также помешало нам вовремя отреагировать.
Больно вспоминать, как нас с Кристиной методично отдаляли от мамы, с которой мы всегда ладили. Если в моем случае затея провалилась, то с женой все получилось иначе…
Вышагивая по двору Талада, я часто думал об отце, который ходил по кругу в лагере для военнопленных в Померании. В конце концов, мое положение было намного более благоприятным, что и заставило меня смириться.
Самый яркий момент, который я бережно храню в памяти, – это наш совместный досуг с Амори в мастерской. Мне вспоминался отец, учивший меня обращаться с инструментами. На моих глазах рождался талант. Возможно, цепь поколений не прервалась окончательно…
Затем последовало вынужденное изгнание в Оксфорд. Три дня, затянувшиеся на три года! Столько времени понадобилось для того, чтобы окончательно нас ощипать, изгнав из Монфланкена, – верный способ вырвать семью с корнями.
Поездка началась довольно приятно, но очень скоро домашний арест Кристины омрачит нашу повседневную жизнь. Теперь Тилли постоянно давит как на свою семью, так и на нас. Джессику обязали – полагаю, без особых объяснений – терпеть нашу чету и поддерживать нас все эти дни. Она любезно демонстрирует гостеприимство, но Тилли устраивает ей адскую жизнь, постоянно сокращая бюджет на еду.
С подачи Тилли я благоустраиваю нашу трущобу. Позже домовладелец подаст в суд, обвинив меня в порче его жилища!
Кристина проводит дни в одиночестве. Я возвращаюсь к ней лишь вечером, отобедав с домочадцами Тилли, в то время как она ждет меня в своей комнате.
Как и почему я допустил подобное? Вряд ли это послужит мне оправданием, но замечу, что к тому моменту Тилли уже шесть лет контролирует все наши действия, вселяя надежду на то, что завтра все начнет налаживаться. Плюс ко всему у нас пусто в карманах. По натуре я оптимист и, будучи чем-то занят, не думаю о неудаче – вот очередная слабость, которой Тилли сумел воспользоваться.
Время идет, но нам так и не удается нормально пообщаться с Гийомом, хотя сын живет напротив. Тилли держит его при себе – он не должен отходить больше чем на три метра… Мы не знаем, где на самом деле Амори и Диана. В Оксфорде Тилли умело отделил нас от детей и остальной семьи. Иногда мы не видим его неделями. Якобы он работает по ночам или уезжает «на задание». Без его одобрения мы не можем принимать никаких решений. Так тянутся дни.
Я перехожу к самому ужасному и невыносимому событию, когда Тилли заставил нас жить на Черч-Хилл-роуд, 35, в Оксфорде. Конечно, Кристина уже рассказывала об этом выше, но для каждого из нас ситуация выглядела по-своему.
В течение этих пятнадцати дней взаперти мы будем жить в кошмаре, тяжесть и последствия которого для каждого окажутся разными. Тилли все предусмотрел: дом невзрачный, без каких-либо украшений, из кухни виден кельтский крест с соседнего кладбища. После того, как клетка захлопнулась, лишенный сна и пищи, я быстро превращаюсь в зомби.
В течение этих пятнадцати дней взаперти мы будем жить в кошмаре, тяжесть и последствия которого для каждого окажутся разными.
Хотя я, возможно, покажусь кому-то трусоватым, все пятнадцать дней и пятнадцать ночей мною движет вовсе не страх. С самого начала Тилли сделал меня бесчувственным, заставив поверить, что я ничего не узнаю о передаче сокровища. Кроме того, он уверяет, что в Бордо Кристина прошла сеансы гипноза и мы не должны позволять ей спать во избежание нервного расстройства – заснув, она превратится в «овощ». Как обычно, Тилли поручает это задание мне, делая соучастником. Я не разбираюсь в гипнозе, боюсь за Кристину и не даю ей отключиться, убежденный, что действую во благо! Через несколько дней сон в конце концов валит с ног меня самого. Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я просыпаюсь в ужасе от того, что подверг жену опасности.
Если поначалу мы осознаем, что переживаем какую-то сумасшедшую историю, то очень скоро теряем всякие ориентиры во времени, реальность застывает, все плавает в этой замкнутой вселенной. Чувствуется удушающее присутствие Тилли, который круглосуточно дежурит в соседней комнате. Время от времени он возвращается, чтобы посмотреть, как идут дела, передать угрозы Жака Гонсалеса, сказать Кристине, что пора прекратить издеваться над нами, или пригрозить еще худшим обращением, если она будет упорствовать. Проходят дни, мы с Кристиной вынуждены в присутствии моих брата и сестры вспоминать нашу прошлую жизнь, чтобы память вернулась к ней. Жена должна сидеть лицом к стене, ее силы на исходе – мы и в самом деле этого не осознаем, – ей больше не разрешается ходить в туалет. Происходит отвратительная, унизительная сцена, но присутствующие при ней взрослые люди, начиная с меня, не двигаются с места. Мы не знаем, что последует дальше. Маячит угроза продажи Мартеля. Происходит телефонный разговор с Жаком, который, похоже, внимательно следит за операцией. Затем следует еще одна странная сцена, от которой все буквально каменеют: Тилли истерично выкрикивает непонятные слова Кристине на ухо и сильно бьет ее кулаком по спине.
К счастью, наши дети не прошли через подобные сеансы.
Затем напряжение спадает, и Амори помогает мне сопроводить Кристину в ванную, чтобы она приняла душ. Наша усталость не идет ни в какое сравнение с ее изможденным состоянием, и я с ужасом замечаю, как у жены отекли ноги. В течение нескольких дней она не сможет ходить. Моего рассказа окажется недостаточно, чтобы убедить медицинских экспертов, не выявивших причинно-следственной связи между тем, что перенесла Кристина, и нынешним состоянием ее бедер (последовала замена двух тазобедренных суставов). Требовалось сделать рентген уже на следующий день после происшествия, но это нам было не по карману, кроме того, Тилли утверждал, что оксфордским врачам нельзя верить.
Тилли увозит меня с детьми в Лондон, чтобы подписать ипотечный кредит на Мартель – по их с Жаком Гонсалесом мнению, это единственная возможность спасти дом.
Кристину держат в заложниках в Оксфорде. Тилли обещает, что у нее и Гийома больше не будет проблем, если я сделаю так, как он велит. Те немногие сомнения, которые пробудил во мне брат, мгновенно улетучиваются, настолько я измотан этими пятнадцатью днями каторги. На дворе 2008 год, и я под тотальным контролем.
Однако тогда мы не осознавали, что у этого зловещего маскарада только одна цель: уничтожить нас и с помощью аналогичных акробатических трюков без моего ведома продать Мартель. Сделка осуществилась при попустительстве недобросовестных нотариусов и бизнесменов, прекрасно осведомленных о нашем ненормальном состоянии из переписки и сообщений СМИ. Я надеюсь, что правосудие поможет исправить эту катастрофическую ситуацию, которая затрагивает не только меня, но и всю нашу семью.
Кристина наймется на работу к Бобби, участие которого в нашем спасении невозможно переоценить. Я нехотя устроюсь в Oxford Garden Company к Уэйну. Поначалу он, как и я, скептически отнесся к идее нашего длительного сотрудничества. Однако, несмотря на языковой барьер и культурные различия, мы установили деловой контакт, подкрепленный взаимным уважением. Вспоминаю свои дни в монастыре на Вудсток-роуд, где сестра Мэри угощала меня прекрасным горячим чаем с вкуснейшей ароматной английской выпечкой. Помню строительные работы у ветеринарного врача Хатчингса, жена которого считала нас практически друзьями. После отъезда Кристины именно она внимательно выслушала меня и поддержала морально.
Джессика получила от Тилли разрешение арендовать клочок земли размером с наш садовый участок. Для нее, как и для нас, это стало тихой гаванью, ведь Тилли никогда там не показывался. Постепенно пустырь превратился в ухоженный сад с летним домиком и теплицами, изготовленными из поддонов и материалов, найденных в мусорных контейнерах на строительной площадке. Джессика выносила на улицу садовую мебель, зонтик от солнца и устраивала барбекю для детей. Со свойственным британцам юмором соседи прозвали наш участок парижским пляжем! Мы мирно проводили там время, стараясь забыть о жуткой повседневности. Именно туда мне позвонила Кристина и сообщила о своем отъезде. Ее голос был спокойным, но решительным, звонок длился тридцать секунд – ровно столько ей понадобилось, чтобы сказать: «Мне нужно сделать шаг в сторону. Сегодня вечером домой не приду. Люблю тебя».
Ее голос был спокойным, но решительным, звонок длился тридцать секунд – ровно столько ей понадобилось, чтобы сказать: «Мне нужно сделать шаг в сторону. Сегодня вечером домой не приду. Люблю тебя».
Я удивлен и не могу поверить, что это происходит на самом деле. Мой первый порыв – написать Тилли, чтобы предупредить! Я раздумываю, куда могла отправиться Кристина. Переживаю, не подвергает ли она себя опасности. Я убежден, что жена не сможет выехать из Англии, ведь службы Гонсалеса и Тилли будут предупреждены таможней на границе!
Тилли понадобится три дня, чтобы ответить на мое сообщение, а при встрече он не сможет сказать, где Кристина. Но даже это не поколеблет моего доверия этому человеку! В конце концов именно я сообщу ему, что жена вернулась во Францию, когда об этом проболтается кухонный работник.
С течением времени я осознаю свое одиночество и чувствую себя никому не нужным. Амори любезно навещает меня, чтобы составить компанию. Вскоре Кристину демонизируют, обвиняя в том, что она ответственна за обыск, который английская полиция провела в доме Тилли за день до ее отъезда. Меня душат слезы. Я поражен и шокирован злобными высказываниями Дианы и Амори о Кристине. Я призываю их задуматься о своих словах, потому что они причиняют мне боль, однако это не мешает мне сопровождать Диану и молчать, когда она заявляет на собственную мать! Я совершенно сбит с толку. Я подаю на развод, а также участвую в нелепом, но реальном разбирательстве против уже оклеветанного Гийома. Любой, кто «сбежал с корабля», немедленно демонизируется.
Выступать против своего сына в суде – это странно, жестоко и отвратительно. Тем более что в глубине души я знаю: выдвинутые обвинения – ложь, и даже будь это правдой, здесь не место их разрешать. Я давно отстранен от дел, меня ставят в известность накануне или в тот же день, застав за работой в саду. Иногда я появляюсь в суде, понятия не имея зачем! Тилли ведет игру, ежедневно досаждая Гислен и детям, чтобы собрать все необходимые документы, в то время как Гийом сражается в одиночку, мужественно и умело. К счастью, судьи в Оксфорде сделали необходимый шаг назад, и борьба Кристины положила этой истории конец. Тем не менее катастрофа длилась слишком долго и была слишком разрушительной для всех нас, особенно для Гийома. Было произнесено много жестоких и лживых слов. Даже если это говорилось под чужим влиянием, потребуется время, чтобы все забыть. После отъезда Кристины я снова работаю садовником и регулярно посещаю «летний домик» Джессики, где она живет со своими детьми. Несмотря на отсутствие Тилли, мы никогда не обсуждаем отъезд Кристины и судебные разбирательства против Гийома. Сегодня я понимаю всю тяжесть манипуляций, которым подвергались мы оба.
Выступать против своего сына в суде – это странно, жестоко и отвратительно. Тем более что в глубине души я знаю: выдвинутые обвинения – ложь, и даже будь это правдой, здесь не место их разрешать.
Мое психическое освобождение прошло гладко благодаря решимости Кристины и упорству Мари-Элен, профессионализму Даниэля Пикотена и его команды консультантов по вопросам выхода.
Мы с Кристиной были счастливы снова встретиться, как будто расстались недавно. Уверен, что ее мужественный поступок спас нас всех. Кристина – единственный человек в семье, кто самостоятельно осознал роль Тилли и Гонсалеса. Ее храбрый побег и обращение в суд сыграли ключевую роль в решении об их аресте. Благодаря ей правосудие, наконец, смогло принять во внимание истинные масштабы нашей истории. В тот день я был счастлив воссоединиться с женой и тремя детьми и с ужасом узнал обо всем, что она пережила за последние месяцы. Понадобится немало времени, чтобы достичь умиротворения.
Я осознаю масштабы финансовой и моральной катастрофы, произошедшей вследствие встречи с этим дьяволом в человеческом обличии. Целых полтора года мне не удавалось вернуться к профессиональной деятельности. Наш выход из этого состояния был смягчен исключительной помощью, которую мы получили с разных сторон. Кристина уже упомянула об этом, но я хотел бы особо поблагодарить тех, кто остался неназванным, родственников и племянников, оказавших финансовую поддержку Амори и Диане, чтобы они могли вернуться к учебе. Нельзя не сказать огромное спасибо Ассоциации взаимопомощи французского дворянства, предоставившей стипендии нашим детям, а также отдельным ее членам, добровольно помогавшим нам и сопровождавшим нас. Спасибо родне и друзьям, организовавшим целую кампанию, чтобы вытащить нас из этой ужасной ситуации. Я очень признателен им за это и крайне растроган.
Восстановиться в профессии мне помогает Совет врачебных коллегий, а также Служба охраны материнства и детства Генерального совета Жиронды. Мне не забыть те прекрасные условия, как в человеческом, так и в медицинском плане, которые были предложены мне Генеральным советом. Из-за возрастных ограничений я с сожалением покинул эту структуру, но сегодня возобновляю контакт с сообществом врачей частной практики. Смогу ли я «перезапуститься»? Почему бы и нет – в любом случае финансовая ситуация не оставляет мне выбора. В отличие от Тилли, который сможет безнаказанно жить на украденные у нас деньги, я вынужден работать до последних дней.
Я никого ни в чем не виню и не знаю, какой была бы моя реакция, наблюдай я за этой историей со стороны. От сожалений нет никакой пользы, но нам нужно все осмыслить… Почему многочисленные вмешательства наших семей, иногда на очень высоком уровне, не смогли предотвратить катастрофу? Если бы не посредничество членов семьи, разве мы обратились бы к услугам Тилли? Хочется задать еще великое множество вопросов… Но теперь нужно обратиться к дню сегодняшнему и думать о будущем.
Я никого ни в чем не виню и не знаю, какой была бы моя реакция, наблюдай я за этой историей со стороны. От сожалений нет никакой пользы, но нам нужно все осмыслить…
Я выхожу из этой истории с чувством вины, ведь мне не хватило проницательности, чтобы избежать ловушки. Также я не оправдал доверия, оказанного мне моими родителями и родителями жены, не обеспечил долговечность того, что мне вручили. Все эти десять лет мне казалось, что я сражаюсь за свою семью, в то время как в действительности лишь загонял ее в угол! Сегодня я отчасти сломлен, но не разрушен полностью. Пружина натянута, однако жизнестойкость победит.
Какое счастье находиться здесь, среди своих, иметь возможность писать эти строки! Как бы мне хотелось, чтобы мать вернулась с нами во Францию и снова жила в Монфланкене, воссоединившись со своим старшим сыном, внуками и правнуками… Однако то, что мы впятером сражаемся плечом к плечу и верим в завтрашний день, не дает мне пасть духом.