Кабинет Даниэля Пикотена специализируется на оказании помощи жертвам психологических манипуляций – на связанных с этим юридических аспектах, в частности на судебных процессах и эксфильтрации. Для меня стало открытием, что подобные операции готовятся так долго и требуют специально обученной команды. Этот метод называется консультированием по вопросам выхода. Прежде чем заняться подготовкой, мой адвокат шаг за шагом проанализировал историю дела. Скоро я буду активным участником событий, поэтому он хочет, чтобы я хорошо понимала весь процесс.
В период с 1970 по 1980 год существовал только один действенный метод по выводу жертв психологических манипуляций из-под влияния секты или иной формы подчинения. После освобождения пострадавших их «депрограммировали» психопрограммисты и родственники, то есть им промывали мозги, возвращая к реальности. Это жесткое «депрограммирование» не оставляло спасенным выбора: они были вынуждены пройти лечение, большую часть времени находясь взаперти. Пребывание в секте представлялось в абсолютно негативном свете, часто карикатурно. Использование метода сопровождалось многочисленными неудачами: иногда, уже после освобождения, люди возвращались в секту, а у тех, кто так и не вернул ясный взгляд на мир, наблюдалось множество осложнений. Поэтому в конце восьмидесятых депрограммирование подверглось резкой критике, и многие специалисты задумались о противоположном подходе.
Итак, в Соединенных Штатах зародилось консультирование по вопросам выхода, разработанное Стивеном Хассеном, бывшим членом секты Муна. После изучения психологии в рамках университетского курса он разработал собственный метод. Его самого в свое время вытащила из секты семья, посадив под замок «во имя спасения». Этот эпизод серьезно травмировал его, хотя он сумел адаптироваться к нормальной жизни и никогда не испытывал соблазна вернуться к Муну. Поэтому он посвятил себя разработке менее жесткого метода реабилитации последователей сект. В отличие от депрограммирования, консультирование по вопросам выхода основано на бережном подходе и не таком категоричном способе оказания помощи. Но это требует времени, помощи со стороны целой группы специалистов и активного участия родственников жертв. Тем не менее на сегодняшний день, благодаря этому методу, спасено более тысячи человек, чья реабилитация прошла мягче, чем после депрограммирования.
В отличие от депрограммирования, консультирование по вопросам выхода основано на бережном подходе и не таком категоричном способе оказания помощи.
Для успешного начала операции, прежде чем отправиться в Оксфорд, требовалось, чтобы команда изучила нашу историю, психологию всех членов семьи и психологический профиль Тилли. Вместе с Филиппом и Брижит мы принялись подробно рассказывать, что все эти годы происходило за закрытыми ставнями, описывая взгляды и поведение каждого, а также эволюцию отношений между домочадцами. Параллельно я вела собственное расследование, восстанавливая хронологию событий. А 4 апреля 2009 года, через месяц после моего отъезда из Оксфорда, когда мы праздновали день рождения Мари-Элен, Жан сделал откровенное заявление, от которого у меня похолодело внутри:
– Знаешь, Гислен никогда тебя не любила. Еще в 1999 году она сказала: «Эта девица у меня землю жрать будет».
Тогда я отказалась этому поверить, но, к сожалению, беседа с подругами Гислен подтвердила его слова.
Это была долгая и кропотливая работа, но вскоре команда знала почти столько же, сколько и я. Наконец, мы смогли приступить к организации самой операции по спасению. Даниэль Пикотен предупредил: возможно, мои дети или муж откажутся возвращаться. В этом случае никто не должен был угрожать им или оказывать давление. На мгновение мое сердце сжалось: неужели мои близкие действительно достигли точки невозврата? Но я решила: нет, они пойдут по собственной воле. Теперь мне стало очевидно, почему на подготовку потребовалось столько времени. В ходе этого этапа я часто писала детям и мужу. Мне хотелось, чтобы они почувствовали: привязанность и уважение, которые я к ним испытываю, никогда не исчезнут. Несмотря на опасения окружающих, я была уверена, что у меня все получится.
Ждать пришлось девять месяцев. Для меня это было символично: девять месяцев надежды, неуверенности, а иногда и уныния. Девять месяцев, когда не оборачиваешься на улице, услышав «мама».
Мне повезло. Все это время вокруг были люди, которые заботились обо мне. Я ходила в гости к Мари-Элен и Доминику. Сестра и ее муж проявили ко мне большое участие. Как и мои двоюродные брат с сестрой. Постепенно я восстанавливалась. У меня не было страха перед Тилли, но вот сесть одной на поезд, воспользоваться своей голубой картой[24], выполнить административные процедуры – все это требовало от меня неимоверных усилий.
В то время меня мучил вопрос: на какой день назначить операцию на бедре? Мне бы не хотелось оказаться обездвиженной, когда определится дата нашей поездки в Оксфорд. Я даже звонила судье, чтобы узнать, на каком этапе находится разбирательство.
И вот наконец! Назначена дата операции – 10 утра 2 сентября 2009 года. Как тяжело переживать все это, не имея возможности предупредить близких! Что, если я не проснусь от наркоза? Тогда у меня не будет шанса доказать детям, что все сказанное обо мне – неправда и я люблю всех троих!
Благодаря страстному желанию достичь цели, медицинской бригаде и остальному персоналу (особенно Мари-Од и Веронике) я быстро шла на поправку.
Кампания носила название Bow-Window 1[25]; дата начала операции – 2 ноября 2009 года. Нас было много: Филипп и Брижит, Мари-Элен и ее муж Доминик, Жан Маршан, криминалист, психоаналитик, Даниэль Пикотен и я. Незадолго до нашего отъезда журналист из «Сюдвэст» написал статью, посвященную нашей истории. Я прочла ее перед публикацией. Даниэль Пикотен разрешил ему сопровождать нас. Кроме непосредственных участников, об этой знаменательной операции никто не знал. Даже моя сестра.
Десятого ноября мы все садимся на скоростной поезд «Евростар». Счастливая, что наконец перешла к активным действиям, осознавая, что переживаю знаменательное событие, я перехожу по вагону от одного члена нашей команды к другому. Филипп и Брижит, которые были разлучены со своими детьми на девять с лишним лет, понимают мое лихорадочное волнение. Мари-Элен шутливым тоном напоминает Жану об их ежедневных телефонных разговорах в то время, когда он чувствовал себя одиноким без Гислен и детей. Оптимизм Даниэля Пикотена и команды не умаляет серьезности миссии.
Прибыв в Лондон, мы убеждаем Жана не ходить в телестудию, куда его пригласили для участия в вечерней передаче. Дело может выгореть только при соблюдении конфиденциальности. Наконец мы в Оксфорде. На месте все наши действия должны проводиться в соответствии с четким планом, не допускающим спешки. Когда мы укладываемся спать, я сгораю от нетерпения. Стараюсь сохранять спокойствие, но сон не приходит. Я боюсь провала, боюсь, что близкие отвергнут меня. В то же время ничто больше не заставит меня отступить. Успокаиваю себя: «Если они откажутся разговаривать с тобой завтра, поговорят послезавтра или через несколько дней…» Когда я наконец отключаюсь, приходит твердая уверенность в том, что я верну свою семью.
Первым, кого я встретила, был Гийом. Никогда не забуду это мгновение. Какое счастье наконец-то обнять его! Мы долго разговариваем, и он рассказывает о том, что пережил. Сообщает, как был травмирован, оказавшись объектом многочисленных судебных процессов, возбужденных родственниками, а на самом деле подстроенных Тилли. Не имея средств на адвоката, он, как мог, защищал себя сам. Я ощущаю, какое облегчение и одновременно усталость он испытывает. Распрощавшись поздним вечером, мы оба знаем, что вновь обрели друг друга и готовы сражаться плечом к плечу.
Первым, кого я встретила, был Гийом… Он рассказывает о том, что пережил. Сообщает, как был травмирован, оказавшись объектом многочисленных судебных процессов, возбужденных родственниками, а на самом деле подстроенных Тилли.
После этого первого освобождения операция оказалась прерванной из-за газетной статьи, поставившей под угрозу все будущие миссии. Ни в коем случае нельзя позволять журналистам фотографировать пострадавших или приближаться к жертвам, находящимся в состоянии сильного эмоционального потрясения, не дав им прийти в себя. Более того: из этой статьи мои близкие, все еще находившиеся под контролем Тилли, получили информацию о том, что проводится такая операция, а Гислен обрела полную свободу действий и могла разрушить едва наметившийся положительный контакт между нами. Поэтому мы были вынуждены досрочно свернуть миссию, не потеряв надежды позже вернуться и освободить других членов семьи, остававшихся в Оксфорде. К счастью, позитивный настрой и решительность мэтра Пикотена позволят сохранить мою веру в успех, несмотря на трудности, возникшие после первой попытки. Однако игра была еще далеко не выиграна: когда мы направились в Сент-Панкрас, чтобы сесть на обратный поезд, Жан опоздал. Он по собственной инициативе попытался увидеться с Гислен, что обернулось семейным скандалом с воплями и угрозами. В довершение, уходя, он бросил ей: «Ты закончишь тюрьмой», что привело к усилению его демонизации в семье, все еще находящейся во власти Тилли. Таким образом, действуя в одиночку, в отрыве от команды, Жан рисковал поставить под угрозу все будущие миссии.
Немного оправившись, Гийом назначает нам встречу в Бордо. Он взял недельный отпуск и приехал на машине, привезя в багажнике целую кипу документов. Мы немедленно идем к судье, и Гийом подает жалобу. Его рассказ полностью подтверждает мои слова. Затем сын возвращается в Оксфорд: он хочет сохранить работу, которой очень увлечен; в компании его ценят. Также я полагаю, что теперь, после освобождения, Гийому необходимо поразмышлять и прийти в себя. Ему нужна обычная размеренная жизнь, с работой, любовью и отдыхом. Мы поддерживаем связь по телефону и с помощью смс-сообщений. Какое ни с чем не сравнимое счастье читать его послания, начинающиеся со слов «дорогая мама»!
Но нам пора возвращаться в Оксфорд. Операция Bow-Window 2 сложна: каждый должен специально выделить время в своем расписании; согласование дат – непростая задача. А пока что я продолжаю работать в кадровом агентстве AMOS. Бертран временно поселяет меня в студии, где мы регулярно собираемся, планируя вторую операцию. Бессонными ночами я прокручиваю в голове картинки из нашей жизни в Оксфорде. Вспоминаю политиков и частных лиц – всех, кто материально помог организовать эту миссию. Неожиданным ударом становится жалоба Дианы: она обвиняет меня в домогательствах! Разумеется, я узнаю в этом «творческий почерк» Тилли и прекрасно знаю, что стоит дочери выбраться из этого кошмара, и она отзовет жалобу. Прекрасная иллюстрация к «внушенным ложным воспоминаниям».
В середине декабря та же команда, за исключением Жана Маршана, возвращается в Оксфорд. К нам присоединяется квалифицированный водитель, что позволит не оставлять следов нового отъезда. Мы выбираем другой, более комфортабельный отель.
Вторую миссию начинаем с организованного мэтром Пикотеном посещения французского консульства в Лондоне. Мы идем туда вместе с Гийомом. Консул Эдуард Брейн слышал о нашем деле и проявляет исключительную готовность к сотрудничеству. Мы с самого начала очарованы его душевной теплотой и жизненной силой. Этот обаятельный и умный человек вскользь упоминает о том, что занимал пост в Алжире. Между ним и Мари-Элен завязывается (неизбежный!) разговор об Оране… Моральный климат просто идеальный. Мы встречаемся с судьей по связям при посольстве Франции. Она отвечает за все судебные дела, в которых участвуют французы на обеих территориях. Здесь же присутствует представитель английской полиции – нам нужен кто-то из Скотланд-Ярда, чтобы гарантировать беспрепятственное выполнение операции. Удостоверившись в юридической и полицейской поддержке нашей экспедиции, мы отправляемся в Оксфорд. Миссию Bow-Window 2 можно начинать.
Постепенно налаживается связь с членами моей семьи, которые все еще находятся в заточении. Первым делом, сумев найти подход к Гислен, специалист постаралась достучаться до каждого и снять пелену с их глаз. В своем темпе и в соответствии с собственной индивидуальностью они восстанавливают личные ориентиры и возвращаются к реальности, осознавая мошенничество, обманы Тилли и ложные воспоминания, вызванные и навязанные им. На втором этапе миссия состоит в том, чтобы наконец семья смогла встретиться с Филиппом, Брижит и мной…
Шарль-Анри, так и не поняв причин моего отъезда, без колебаний соглашается на воссоединение. С нетерпением ожидая нашей встречи, он буквально вновь становится собой. Амори пребывает в растрепанных чувствах из-за всех этих откровений, но также проявляет огромное желание быть со всеми нами. Диана практически вернула себе здравомыслие, но еще задается вопросами…
Заручившись всеобщим согласием, в конце дня криминалист приходит в паб, где мы ждем ее, чтобы подготовиться к воссоединению семьи. Мы с Брижит опасаемся новой встречи с Гислен, но нас поддерживают наши друзья и команда.
Когда мы появляемся вместе с Филиппом, Брижит и мэтром Пикотеном, волнение достигает апогея: я не видела Диану и Амори целых девять месяцев. Дочь все еще держится замкнуто. Ей необходимо понять. К тому же она подала жалобу – под принуждением, но факт остается фактом. Далее следует напряженный и сложный период переговоров: всеобщий шум голосов, затем тишина. Группы образуются и распадаются. Слезы и тут же смех. Помимо всего прочего, ощущение какого-то измененного мировосприятия: где реальность? кто мы такие? что с нами произошло? Сказать, что мы просыпаемся от долгого и мучительного кошмара, значило бы не сказать ничего. В этой мучительной обстановке, подавляя желание закричать от досады и одиночества, я прокручиваю в голове воспоминания о жизни в большом доме в Кодеране, который я считала таким безопасным, о Мартеле и нашем теплом лете, о Пиле, от которой дети были в таком восторге… я не жалею об утрате материальных благ, но всегда буду оплакивать эти девять лет, выпавшие из жизни. Крайне взволнованный Шарль-Анри обнимает меня, дети придвигаются ближе. Бабушка, снова встретившись со своим старшим сыном, тоже осознает всю важность этого события. Судя по всему, у нее гора упала с плеч. Впервые за долгие годы она проведет спокойную ночь.
Ощущение какого-то измененного мировосприятия: где реальность? кто мы такие? что с нами произошло? Сказать, что мы просыпаемся от долгого и мучительного кошмара, значило бы не сказать ничего.
В тот вечер в Оксфорде мы возвращаемся к обычной семейной жизни: отец, мать и дети. Разбитые, измученные, снедаемые вопросами, ответы на которые мы будем искать еще долго, если не до конца своих дней, и все же снова рядом друг с другом. Этот момент, запечатленный на семейной фотографии, – свидетельство нашей радости по поводу воссоединения, а также той деликатности, с которой профессионалы спасли меня от неверного шага. После долгого и наполненного эмоциями вечера все расходятся, чтобы набраться сил.
На следующее утро мы встречаемся, чтобы возобновить обмен мнениями. Продолжается осознание реальности, вопросов становится все больше. Бабушка, Шарль-Анри и дети очень просят мэтра Пикотена обеспечить им защиту и передать их показания следственному судье в Бордо. Мари-Элен и Доминик присоединяются к нам, Гислен приветствует моих друзей как спасителей, несмотря на годы их демонизации.
Вечером я хочу выйти из дома и насладиться общением с семьей. Мы решаем поужинать в городе: дети, их отец и я вместе с Мари-Элен и Домиником. Увидев, что моя семья воссоединилась, Гислен осознает свое одиночество. Дав нам почувствовать, что она единственная, кто здесь без мужа, путем эмоционального шантажа золовка пытается добиться, чтобы мы взяли ее с собой… Диана готова остаться с тетей. Мы протестуем: дочь поужинает с нами. В конечном итоге Филипп и Брижит проведут вечер с Гислен, бабушкой, Франсуа, его подругой и Гийеметтой.
Мы находим неподалеку итальянский ресторанчик и заказываем пиццу и пасту. Я не могу наглядеться на своих детей. Амори все еще трудно осознать то, что он недавно узнал о Тьерри Тилли. Для него это предательство. Он безоговорочно верил этому человеку. Обхватив голову руками, сын повторяет: «Это невероятно!» Диана в гневе и не может успокоиться. Она винит себя, весь белый свет, нас, этого мошенника, всех, кто мог бы помочь и не сделал этого. Гийом счастлив воссоединиться с семьей, но не может забыть о давлении, которому подвергался в последние годы. Шарль-Анри здесь самый молчаливый. Думаю, муж страдает сильнее и дольше остальных, ведь именно он, поддавшись влиянию Тилли, втянул близких в этот кошмар. Медленно, словно непоправимое горе, на него наваливается нечто худшее, чем вина, – осознание, что он сломлен навеки. Я чувствую это, но всеми силами отвергаю мысль о том, что мой муж уничтожен. Я убеждена, что время, сколько бы его ни потребовалось, лечит и восстанавливает. Позже мы поговорим, и постепенно… Филипп счастлив: он воссоединился с матерью, которая тоже не скрывает своей радости снова видеть сына. В тот вечер мы расходимся уставшие и откладываем принятие решений на следующий день.
Утром мы устраиваем семейный совет, чтобы определиться, как жить дальше. Диана и Амори хотят расторгнуть свои трудовые контракты. Теперь, когда их зарплата принадлежит им, жизнь станет немного проще. Гислен намерена остаться в Англии с матерью, обе решили дождаться родов Гийеметты – она беременна от симпатичного итальянца, за которого вышла замуж в 2009 году. Конечно, Гийеметта хотела бы, чтобы Шарль-Анри остался с ней. Но о том, чтобы нам снова расстаться, не может быть и речи; муж должен как можно скорее написать заявление в полицию. Мы с ним возвращаемся во Францию. Позже, наконец оказавшись в Бордо, вся семья также подаст иск…
Мари-Элен и Доминик временно предоставляют нам просторную квартиру, где мы сможем разместить детей, когда те вернутся. Я снова работаю, а Шарль-Анри все больше осознает масштабы катастрофы, что мешает ему полностью восстановиться. Диана сразу после освобождения отозвала жалобу на меня. Я сказала, что ни в коем случае не сержусь, наоборот – чувствую себя еще ближе к ней. Пережив нечто подобное, я знаю, сколь сильному давлению она подверглась. Все мы понимаем, что главной целью этой манипуляции было настроить нас друг против друга и уничтожить. С каждым днем наши отношения матери и дочери становятся все крепче.
Мы были – по крайней мере, внешне – большой и в целом дружной семьей. Разногласия угнетали меня, но я считала, что, благодаря доброму отношению между нами, они постепенно исчезнут. Тилли использовал наши трения, чтобы посеять раздор, а затем извлечь из этого выгоду.
На Рождество мы возвращаемся в Оксфорд, чтобы провести праздники вместе с бабушкой. Я не могу не думать о последнем торжестве в Монфланкене в 2002 году. Мы были – по крайней мере, внешне – большой и в целом дружной семьей. Разногласия угнетали меня, но я считала, что, благодаря доброму отношению между нами, они постепенно исчезнут. Тилли использовал наши трения, чтобы посеять раздор, а затем извлечь из этого выгоду. Теперь я уже не та, что прежде, а вот Гислен совершенно не изменилась. Ее поведение и речь все те же, и во время застолья я злюсь:
– Достаточно, Гислен. Ты годами портила мне жизнь. Все кончено!
– Понимаю твою реакцию, в январе 2008 года тебе пришлось несладко в заточении… Но я тоже пострадала, – возражает она.
– Да, только я чуть не умерла!
И о чудо: Гислен замолкает. Понимает, что прежнего соотношения сил, на котором она играла с тех пор, как я вошла в семью, больше не существует. Затем, узнав, что все дома, арендованные с 2006 года, сдавались на имя моих детей, даже ее собственный, я взрываюсь. Я требую, чтобы Гислен взяла на себя ответственность. Она пытается уклониться, но я не даю ей этого сделать. Однако есть нечто более существенное, чем эти разногласия. Между детьми, мужем и мной возобновляется общение. Слушая Диану, я обнаруживаю, насколько коварны и разрушительны манипуляции, которым она подверглась. Все началось во время ее первого пребывания в Лондоне: мою дочь убедили в том, что она слишком избалована и получает больше внимания, чем ее кузина Гийеметта. И это продолжалось не один день, разрушая семейные узы: она девочка, поэтому родители любят ее меньше, братья предпочли бы кого-то другого, не похожего на нее. Диана признается в этом запросто, как в чем-то само собой разумеющемся. Что ей на это ответить? Возникает соблазн все отрицать, просто пожать плечами: как можно было любить меньше нашу единственную дочь! Но одной фразы недостаточно: необходимо избавиться от ложных воспоминаний, от навязанных и несостоятельных убеждений. За один разговор этого не достичь. Больше всего Диана нуждается в поддержке близких, в уверенности, что ее любят. Мы все покалечены. Наш мозг напичкан ложью, впрыснутой под кожу, словно яд. Лечение и восстановление займут не один месяц.
Диана очень устала: днем она работает, а ночью ухаживает за бабушкой. По непонятным причинам Гислен против того, чтобы ее мать вернулась во Францию. Но та нуждается в уходе, она совершенно ослепла и слабеет с каждым днем. В начале 2010 года мы организовали ее репатриацию. Нелегко перевезти человека ее возраста, чье здоровье значительно ухудшилось, поскольку в течение десяти лет она не обращалась к врачам. В конце концов мы едем за ней на машине вместе с Дианой, Шарлем-Анри и водителем-специалистом. Все это стоит немалых денег, мы буквально обескровлены. Благодаря авансу, внесенному внуками, все удается. Госпитализированная в клинику Бордо-Норд-Аквитания, где долгое время работал Шарль-Анри, бабушка быстро восстанавливается, и ей наконец делают операцию по удалению катаракты. Вместе со зрением она обретает спокойствие. Филипп отвозит ее к себе в Талад, где она чувствует себя намного лучше. Мы приезжаем туда на каждые выходные, а я во время отпуска, чтобы облегчить жизнь Филиппу. Мы редко видимся с Гислен, которая тоже приходит в себя и возобновляет общение с Жаном. В ноябре 2010 года бабушка умрет во сне в возрасте девяноста восьми лет. Счастливая оттого, что снова увидела внуков, правнуков, мужа своей покойной дочери Анны и друзей, от которых закрывалась все эти годы. Гислен успела попрощаться с ней благодаря Шарлю-Анри, который позвонил ей по телефону.
Похороны бабушки в Монфланкене позволили ее близким, в течение десяти лет лишенным общения с ней, сплотиться воедино, о чем свидетельствует стихотворение, написанное правнучкой нашего матриарха.
В июне Амори вернулся из Англии, а в сентябре следом за ним приехала Диана. Моя воссоединившаяся семья получает психологическую поддержку, особенно младший сын, который отчетливо сформулировал такой запрос. Нам понадобился год, чтобы вернуться к обычной жизни. В течение долгих месяцев мы испытывали невероятную усталость. Похоже, это обычное явление. Мы выздоравливали, но при этом продвигались зигзагами: день лучше, день хуже. Гийом опять взял на себя роль старшего брата и очень помог Амори, который, получив стипендию, возобновил учебу, а затем снял студию и смог распоряжаться собственной жизнью. Диана начала изучать химию.
Для Шарля-Анри и меня все проходило куда тяжелее. Во-первых, мы были старше, а значит, менее стойкими. Муж не сразу понял, что полностью разорен. Весь масштаб катастрофы он смог осознать только после возвращения в Бордо. Это повергло его в шок. Он без конца задавался вопросом: как можно было поверить в ложь сестры и Тилли? Ему оказалось недостаточно формулировки профессора Загури, которую я часто повторяла про себя: «Наш разум был переведен в спящий режим». Шарль-Анри бесконечно обижен и несчастен.
Благодаря подруге вот уже два с половиной года я работаю в ассоциации, которая занимается реабилитацией детей, попавших в трудную жизненную ситуацию. Мне очень нравится то, чем я занимаюсь.
К счастью, манипуляции разрушили не все, пружина лишь растянута. Мы никогда не переставали любить и уважать друг друга…
Наконец, нам повезло получить поддержку и абсолютное принятие со стороны родни и друзей: совместно проведенные выходные, обеды, встречи, прогулки, каникулы – все это наша опора.