Мы поднимаемся по ступеням. Тьерри открывает дверь в комнату. К своему удивлению, я обнаруживаю там сидящего за столом Шарля-Анри в компании Филиппа и Гислен. Я думала, они в Таладе! Я жду объяснений, но мне не дают времени на разговоры. Диана и Франсуа присоединяются к нам и закрывают за собой дверь. Слово берет Тьерри:
– Кристина, это очень важный момент! Мы на пороге решения проблемы с передачей. Впрочем, все к тому и шло: шеф начинает проявлять серьезное нетерпение. Я подробно расспросил Шарля-Анри, Филиппа и Гислен, и мы пришли к выводу, что у вас хранятся не только ценности ла Миньеров, но и семьи де Ведрин!
Все очевидно: трое членов семьи Ведрин поклялись, что ничего не знают, но, возможно, информация есть у меня! Мои возражения не принимаются; здесь слушают только Тьерри! Я возмущена:
– Почему я, если у моего свекра было двое сыновей? Вы всегда утверждали, что эта передача идет через старшего сына!
Я последовательно защищаюсь по каждому пункту. Завязывается дискуссия, в ходе которой Гислен нападает на меня из-за моих добрых отношений со свекром, который, по ее словам, делился со мной всем на свете и позволял себе слишком фамильярное обращение. Доказательства? Когда Шарль-Анри уехал в Тунис раньше меня, чтобы найти квартиру, я ужинала с ним наедине, пока свекрови не было в Бордо. Я соблазнила его и он доверил мне семейную тайну! Гислен вне себя от ярости. Вместе с Тилли она использует это мнимое соучастие как аргумент в пользу своей теории. Во всех этих прениях Гислен играет роль безжалостного прокурора. Она жонглирует доказательствами: ужин перед отъездом в Бизерту и визит туда ее родственников. Во время этой поездки ее отец, несомненно, и осуществил передачу!
Я смотрю на своих близких. Я их больше не узнаю. Черные, прищуренные глаза Гислен, ее сжатые губы и напряженное лицо олицетворяют всеобщую подозрительность. Филипп замкнут, ожесточен и настроен решительно, хотя явно борется с собой. По их мнению, я должна сдаться. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я вошла в их семью. Двадцать пять лет воспоминаний, которые Тилли извратил и оклеветал.
Я смотрю на своих близких. Я их больше не узнаю… Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я вошла в их семью. Двадцать пять лет воспоминаний, которые Тилли извратил и оклеветал.
Появляется Гийом. Он единственный встает на мою защиту. Не ставя под сомнение факт передачи, сын говорит:
– Но, в конце концов, почему это должна быть мама?
Остальные будто не слышат его вопроса, для них он в принципе не возникает. Тилли приказывает Гийому вернуться в Ло-и-Гаронну. Слава богу, он не будет присутствовать на «закрытом судебном заседании», которое вскоре последует!
Шарль-Анри проявляет себя меньше остальных. Младший из них троих, он так или иначе всегда находился под влиянием Гислен. Вынужденный выбирать между женой и сестрой, преданный семье, он несчастен и потрясен ситуацией, в которой мы оказались. Муж старается сдерживаться, но из его реплик следует одно: я должна заговорить. Тилли присутствует при обсуждении, почти не вмешивается и позволяет вести дискуссию брату и сестре Шарля-Анри – не иначе, ждет, пока я достигну нужного состояния, чтобы перейти в атаку.
Через три четверти часа он заканчивает сеанс, и мы спускаемся на нижний этаж. Я замечаю, что Гислен идет по лестнице первой и встает перед входной дверью. Словно для того, чтобы помешать мне спастись бегством, если мне придет в голову такая мысль. Я чувствую себя попавшей в ловушку. Мы оказываемся в небольшой гостиной, отделенной от улицы эркером, который закрывают плотные занавески и темные шторы. Диван, два кресла, стул, маленький столик – все ничем не примечательное и старое, обивка на креслах потертая, обои выцветшие. По низу стен пятна сырости. Мимолетно меня поражает одна подробность: здесь нет ни картины, ни одной личной вещи. Совершенно безликая комната. Дети покидают нас.
Кто-то усаживается. Я остаюсь стоять, как и Тилли, который внезапно разражается гневной тирадой, обвиняя меня в предательстве. Он напирает на опасность, которой из-за меня подвергаются дети, делая особый акцент на моем эгоизме и глупом упрямстве. В присутствии взрослых членов семьи он изводит меня. В разговор вступает Гислен и, глядя на Тилли, очень серьезным тоном произносит:
– Кристина, я могу тебе сказать, что никогда не видела Тьерри таким рассерженным. Должно быть, ты повинна в серьезных проступках, очень серьезных!
Тилли приказывает мне сесть. Я подхожу к Шарлю-Анри, чтобы устроиться рядом с ним на диване. Заметив движение, которое он делает, чтобы освободить мне место, Гислен добавляет:
– Вот видишь! Твой муж отдаляется от тебя. Признай же, что он никогда больше не будет на твоей стороне. Все кончено, ты все разрушила! Ты осталась одна.
До сих пор я стойко сопротивлялась Тилли, но эта фраза так сильно ранит меня, что я внезапно чувствую себя окончательно раздавленной. После этого я сижу, ни на что не реагируя, будто очутившись в параллельном мире. Начинается «сталинский процесс».
Замечание Гислен служит сигналом к массированному нападению, к предъявлению обвинений. Главная цель – я это понимаю почти сразу – отрезать меня от мужа, навсегда лишить поддержки. Не могу вспомнить всех нападок. Разве что одну, самую абсурдную вещь, высказанную Гислен:
– Ты сделала так, чтобы Гийома окрестили в церкви Сен-Серен, за алтарем, тайком от всех, особенно от Шарля-Анри.
Гислен ходит взад и вперед по комнате, жестикулирует, говорит громко, выделяя каждое слово, отчеканивая их, словно предъявляет неопровержимые доказательства в суде.
– Мы все в курсе. Маме уже давно сообщили. Она держала это при себе, несмотря на свое горе, так как хотела уберечь тебя, Шарль-Анри, – добавляет она более мягким тоном, поворачиваясь к брату.
Абсурдное обвинение, поскольку обе церкви – реформатская и католическая – признают крещение.
Шарль-Анри ничего не отвечает. Такой поступок с моей стороны был бы вопиющим: солгать мужу по столь деликатному вопросу! Он предан протестантизму, и подобная инициатива – это предательство. Поначалу я пытаюсь защищаться, но, столкнувшись с последним обвинением, оставляю все попытки и замолкаю. И я, очень эмоциональная, ни разу не заплачу в течение последующих пятнадцати дней.
Тьерри возвращается к делу, чередуя агрессивность и мягкость. Я просто слушаю его. Он излагает историю нашей пары, демонстрируя прекрасную осведомленность о нашей жизни с момента первой встречи и до сегодняшнего дня. Очень быстро рассказ переходит к поездке моих родителей и родителей мужа в Тунис. Передача осуществилась у колыбели Гийома! Если моя мать приехала – во время химиотерапии, тяжело больная, – то лишь для того, чтобы убедиться, что все идет по плану.
Затем Тилли провозглашает:
– Настало время храбрых! Пусть каждый выскажет, что у него на сердце, покается в проступках и не будет наказан за это!
Но говорить должна только я. Время от времени Тилли исчезает. Он постелил себе матрас в другой комнате и, судя по всему, уходит туда отдохнуть. Этот сеанс «сталинской самокритики», где обвиняюсь исключительно я и где все выступают против меня, длится до следующего дня. Нам запрещено есть и спать более суток. Только Филиппу позволено время от времени отдыхать по причине его преклонного возраста. Гислен же регулярно подводит итоги с Тилли. Наконец, всем разрешено выпить чаю с печеньем. Меня это не касается, пока я не проявлю готовность к сотрудничеству. Но я лишь повторяю, что вся эта история с передачей абсурдна и лишена оснований. Мое упорство усиливает злобу и враждебность Тилли. Очень скоро мне приказывают умолкнуть.
Наступает вечер. Появляется Тьерри и заявляет:
– Кристина, ты недостойна смотреть в лицо своей семье.
Он хватает меня за руку и силой усаживает на стул перед маленьким столиком лицом к стене. Я поворачиваюсь спиной к комнате и, следовательно, ко всем, кто в ней находится.
Я вынуждена сидеть на этом стуле, отлучаясь лишь по нужде. Наконец, мне дают чай и печенье. После оглашения обвинительного заключения начинается настоящий допрос. Я отвечаю иногда устно, иногда пишу карандашом на клочках бумаги. В участке Тьерри и Гислен сошли бы за садистскую парочку фликов[20]. Свидетели, Шарль-Анри и Филипп, почти не вмешиваются. Вопросы сыплются градом. Во-первых, где находится сокровище? в каком банке? Я по памяти составляю список банковских отделений в Лондоне, Брюсселе, а также в Германии. Даю противоречивые показания. Мне, никогда не изучавшей финансов, приходится рассуждать о денежных потоках, транзакциях, банковских переводах. На самом деле мне нечего сказать, поэтому я выкручиваюсь как могу в поисках лазейки. Конечно, все это бессмысленно. Время от времени Гислен передает мои записи Тьерри. Он выносит заключение: хорошо или плохо. Она передает ответ. Это всегда «плохо»!
После оглашения обвинительного заключения начинается настоящий допрос. Я отвечаю иногда устно, иногда пишу карандашом на клочках бумаги. В участке Тьерри и Гислен сошли бы за садистскую парочку фликов.
На третьи сутки, измученная, я слышу, как Тилли напоминает Шарлю-Анри, что я не должна спать. Доверительным тоном сообщает, что во время моих обедов с подругами – последний состоялся более шести лет назад! – меня загипнотизировали.
– Если Кристина заснет в состоянии столь сильного напряжения и психологического потрясения, – объясняет он, – она проснется сумасшедшей!
Несмотря на наличие медицинского образования, Шарль-Анри заглатывает эту чудовищную ложь и усердно не дает мне погрузиться в сон. В отсутствие Тилли он зажимает мне мочки ушей, как делают анестезиологи. Затем снова появляется Тилли, проверяет, бодрствую ли я, отмечает отсутствие у меня прогресса и снова уходит с угрожающим видом.
Ловкость Тилли заключается в том, что он перекладывает решение проблемы на двух братьев и сестру. Это они должны заставить меня признаться. Мне кажется, он по-разному обращается с Гислен и ее братьями. Она надолго исчезает – наверное, чтобы поспать и поесть. Она на привилегированном положении. Позже Тилли мне скажет: «Есть только один человек, которому я доверяю, – это Гислен».
Экзекуция длится несколько дней, все в той же гостиной, которая днем погружена в полумрак, а ночью тонет в темноте. Одинаковое изнеможение охватывает обоих братьев, иногда сон застает их врасплох. Меня тоже. Но я не имею права ни опираться на спинку стула, ни наклоняться над столом. Иногда я падаю на пол. Меня снова усаживают, причем довольно грубо. Тьерри уверяет, что я делаю это нарочно. Я «симулянтка и лгунья»! Он наклоняется, оказываясь совсем близко ко мне:
– Я вас сейчас размажу… Всажу пулю в висок. Когда вы будете сходить с ума, пожалеете, что не умерли. Шарль-Анри увидит своих детей, а вы – никогда. – Он поворачивается к Гислен: – С этого мгновения она больше не ходит в туалет!
– Тогда я отказываюсь есть и пить!
– Ну да, конечно, – говорит он, прежде чем покинуть комнату.
Шарль-Анри и Филипп, тоже измученные отсутствием сна и пищи, уговаривают меня:
– Дай ему номера счетов! Какой смысл доводить себя до такого состояния! Это ужасно!
– Ты понимаешь, что мы тут из-за тебя мучаемся!
Я придумываю номера счетов. Тьерри проверяет их и возвращается с криком:
– Да я вас отправлю в бордель для черномазых!
Филипп и Шарль-Анри почти не реагируют, услышав, как он произносит эту угрозу. Они оба на пределе. Но мой мучитель не намерен останавливаться. Я витаю в других мирах, время от времени выстраивая в ряд какие-то цифры, произнося какие-то имена… Тилли приходит в ярость и несколько раз врывается в комнату, чтобы яростно ударить меня кулаком по спине и выкрикнуть уже непонятные мне угрозы. Он успокаивает Шарля-Анри, когда тот хочет вмешаться:
– Не волнуйтесь. Совершенно необходимо нейтрализовать гипноз, под действием которого она находится.
Выйдя из комнаты, Тилли возвращается в реальный мир. В нем его сообщник Жак Гонсалес звонит из Парижа и негодует:
– Что там эти идиоты сопли жуют? Если я вмешаюсь, никому не поздоровится!
Тилли вновь вдохновляется идеей пустить в ход угрозу насчет камеры и допроса с пристрастием в подвале Дома инвалидов. Что – вполне предсказуемо – не приносит никаких результатов.
Через несколько дней я уже действительно не знаю, на каком я свете. Ухожу в себя. Тилли не дает мне ни помыться, ни переодеться.
Проинструктированный, Амори приходит, чтобы помочь матери и прибраться. Тилли специально не предупреждает его. Он знает о чувствительности нашего сына. Опасаясь шокировать Амори, я решаю, что больше не проглочу ни крошки. Затем Тилли приводит Диану, чтобы она меня вразумила. Что та и делает. Напуганная моим состоянием и ничего не понимая, дочь считает все происходящее следствием упрямства своей матери. Она умоляет меня немного поесть и попить, и это придает мне сил. Я отчаянно пытаюсь что-то вспомнить о передаче. Безрезультатно.
Затем Тилли прибегает к своему излюбленному методу – клевете. Получив всю нужную ему информацию от Гислен, он переходит в наступление:
– Вы считаете себя приличным человеком? Хорошей девочкой? Но вы забываете, что оставили своего отца умирать в доме престарелых!
Я не намерена оправдываться после столь подлого нападения: мой отец сам попросил, чтобы его отправили в дом престарелых. Но какой смысл объясняться?
– В любом случае семья для вас ничего не значит, – продолжает Тилли. – Отправившись в Пуатье, чтобы забрать Диану, вы оказались неподалеку от Монморийона, но даже не проявили любопытства, я уж молчу об уважении или преданности, и не посетили могилу предков.
Эти обвинения потрясают и уничтожают меня!
Напоследок, удостоверившись, что Гислен и оба ее брата его слышат, он делает последний выпад:
– Итак, признайтесь, что у вас была интимная связь с вашим зятем Жаном. Впрочем, отпираться бесполезно: у меня есть видео и фотографии, которые это доказывают. Он сам хвастается этим направо и налево.
В моем состоянии я готова сознаться в чем угодно, мне все равно. Но в этот момент у меня случается галлюцинация… Тогда я яростно протестую, кричу, что это неправда и абсурд.
Двойная выгода для Тилли: неприязнь Гислен возросла десятикратно, Шарль-Анри морально сокрушен. В моем состоянии я готова сознаться в чем угодно, мне все равно. Но в этот момент у меня случается галлюцинация: я вижу в комнате лестницу. На верхних ступеньках стоят трое моих детей и смотрят на меня. Тогда я яростно протестую, кричу, что это неправда и абсурд. Гислен дает мне пощечину с криком:
– Признавайся же! Признавайся, у него есть видеозапись!
Тилли уходит, оставляя нас в полной прострации. Но лишь для того, чтобы вернуться через день или два и выложить свой последний аргумент:
– Все очень просто: мой босс больше не в силах вам помочь. Вы тоже должны понести расходы за битву. Надо продать Мартель.
О Мартель, семейное сокровище, дорогое сердцу не только Шарля-Анри, но и его брата с сестрой. С ним связаны все их детские воспоминания, их традиции. Продать Мартель – значит разрушить семью Ведрин. Все трое восстают. Мартель никогда не будет продан. Тилли продолжает:
– Я только что позвонил шефу. Из дружеского расположения к вам он согласен сохранить Мартель. Решение найдено.
Впервые Тилли идет на попятный. Нет, мы не будем продавать Мартель, но оформим ипотечный кредит. Возможно, именно в этот момент хватка монстра впервые чуть ослабевает.
Мое заключение длится еще несколько дней. Остальные больше не могут этого выносить. В конце концов они надолго выходят из комнаты, и присматривать за мной остается Франсуа. Он обращается со мной достаточно мягко. Я на пределе, перестаю быть человеком, превращаюсь в недочеловека!
Последнее воспоминание: я сижу за столом, а затем теряю сознание. Когда я прихожу в себя, Амори и Шарль-Анри несут меня по маленькой лестнице в ванную. Муж поддерживает меня, помогает принять душ, вымыть волосы. Горячая вода отчасти возвращает меня к жизни. Но мое тело от ступней до талии отекло, и я не могу ходить. Муж помогает мне переодеться, а затем снова спускает меня в гостиную, где, лежа на диване, я погружаюсь в сон. Там я остаюсь на несколько дней – безвольная кукла, неспособная двигаться и что-либо осознавать.
Однажды утром к нам присоединяется Гийом, вернувшийся из Монфланкена. Тилли и Гислен загоняют его в комнату, где мы находимся, и предъявляют ему обвинения:
– Это тебе все передали!
Он поражен. Ему вспоминается предостережение, когда-то вскользь брошенное Тилли: «Родственники затевают против тебя что-то недоброе». Он в ужасе. Тилли продолжает свою разрушительную работу, надеясь подорвать доверие Гийома к его собственной семье.
Я остаюсь заложницей под присмотром Филиппа и Франсуа, а Тилли отвозит Шарля-Анри и наших детей к лондонскому нотариусу. Ссуда под залог подписана, Мартель спасен! Ад закончился!
Вернувшись, Тилли собирает всех в соседней комнате. Перегородка тонкая. От меня не ускользает ни единого слова. К своему изумлению, я впервые слышу, как Филипп восстает против Тилли. Мой деверь пытается подняться наверх и запереться в своей комнате с криком: «Я знаю, что скоро умру». Успокоившись, он спускается к нам.
Тилли решает пригласить Брижит, чтобы она успокоила Филиппа. В день ее приезда он прикажет нам самым категоричным тоном:
– Режима закрытых ставень никогда не было. Никому об этом не говорите.
Увидев нас, Брижит сразу замечает неладное, настолько мы исхудавшие и изможденные. Меня так вообще не узнать. Но мы ей ничего не рассказываем…
Тилли хочет отправить Брижит и Филиппа в Шотландию. Они наотрез отказываются и возвращаются в Талад. Тилли не находит способа уговорить их.
Мы с Шарлем-Анри остаемся еще на несколько дней. Он ежедневно заставляет меня ходить, и постепенно мне удается встать на ноги. Вот только у меня некроз бедер, и я жутко хромаю. Надо бы сделать рентген. С 2001 года мы ни разу не были у врачей, не получили никакого лечения. Я остаюсь в прежнем состоянии.
Семнадцатого февраля мы покидаем дом, оставив в нем Гислен и детей, и переезжаем на Коули-роуд, в еще более отдаленную густонаселенную окраину, в маленькую квартирку – настоящую трущобу. Мне безумно трудно преодолевать шестьдесят ступеней лестницы, больше похожей на стремянку мельника. Я все еще очень слаба и пребываю в шоковом состоянии. Но Шарль-Анри очень добр ко мне, и мое здоровье довольно быстро восстанавливается. Диане, Гийому и Амори категорически запрещено с нами контактировать.