Однажды утром Тилли машет у меня перед носом свидетельством о браке моих родителей. Он нашел его в мебели из нашего дома в Бордо, которая якобы заперта в контейнере в Лондоне.
– Вам понадобится этот документ, чтобы подписать у нотариуса дарственную на передачу ценностей Гийому.
Но прежде их нужно отыскать! Я ничего не отвечаю, память по-прежнему отказывается раскрыть эту великую тайну, а мой исповедник все так же внимательно прислушивается. Напряжение нарастает. В Лондоне не достать траксен. Мой запас иссяк, соответственно я получаю полный набор последствий резкого отказа от препарата.
В один из дней заходит речь о поездке в Брюссель! Когда мне исполнилось восемнадцать, сестра отца, вышедшая за бельгийца, взяла меня на Бал дебютанток в Брюсселе. Это одна из версий парижского бала. Суть та же: молодых девушек, одетых от-кутюр, официально представляют высшему обществу. В итоге у Тилли новый приступ вдохновения: «Поезжайте в Брюссель с Гийомом! Вы движетесь в нужном направлении!»
Шарль-Анри останется в Оксфорде: эта поездка касается только меня и нашего старшего сына. Мы отправимся в банк с моим удостоверением личности и спросим ячейку на мое имя.
– Как я узнаю это место?
– Просто увидев! – заверяет, вдруг разволновавшись, Тилли и отводит в сторону Гийома, чтобы его проинструктировать.
– Как только вам будут переданы ценности, вы отправитесь к нотариусу.
Я возражаю: он же сам настаивал, чтобы мы не связывались с нотариусами. Тилли пожимает плечами, будто не видя никаких препятствий.
Вечером мы садимся на междугородный автобус и едем всю ночь: Гийом только недавно ездил в Париж на машине.
– Он устал, – объявляет Тилли, объясняя выбор транспорта.
Утром мы с горем пополам освежаемся в туалете автовокзала и начинаем нашу экскурсию по банкам в центре Брюсселя. Я не знаю города, так как не была там со дня того знаменательного бала. У Гийома есть план, и он ведет нас.
Первый банк – это HSBC. Я показываю удостоверение личности сотруднику за стойкой и объясняю, что у меня должна быть учетная запись, правда, довольно старая. Без лишних вопросов работник банка стучит по клавишам компьютера и качает головой: ни счета, ни банковской ячейки. То же повторяется во втором банке, затем в третьем, четвертом. Банк за банком, мы следуем от одной неудачи к другой. Тилли, постоянно вися на телефоне, нервничает. Он звонит каждые четверть часа, донимая Гийома. Мы едва находим время, чтобы съесть по сэндвичу. Весь оставшийся день отрицательные ответы банков чередуются со вспышками гнева Тилли. Его разговор с Гийомом происходит на повышенных тонах. В 17 часов в банках опускаются железные шторы, наши тщетные поиски заканчиваются. У нас так мало денег, что приходится остановиться в молодежном хостеле. Изнемогая от усталости, я даже не чувствую голода. Я марионетка, которая ищет нечто несуществующее. Мысль о том, чтобы навсегда покончить со всем этим, снова и снова посещает меня. Звенит в ушах, кружится голова.
Я марионетка, которая ищет нечто несуществующее. Мысль о том, чтобы навсегда покончить со всем этим, снова и снова посещает меня. Звенит в ушах, кружится голова.
На следующий день Гийом грустно произносит: «Мама, сделай над собой усилие, это же абсурд!» Мы возобновляем наше паломничество. Не думала, что в Брюсселе столько банков. Так как мы передвигаемся по городу пешком, я совершенно обессилена. Тилли, который все так же поддерживает с нами связь по телефону, меняет тактику:
– Отправляйтесь на Королевскую площадь!
Там, как ему кажется, у меня должна включиться память тела, и подсказка найдется. Но все без толку, память молчит. Столкнувшись с полным отсутствием результата, Тилли переходит в нападение:
– Твоя мать все знает, но не хочет говорить!
Возвращаемся в хостел. Тилли приказывает моему сыну допрашивать меня, не давая мне уснуть. Гийом отказывается подчиниться, и я, разбитая после двух дней непрерывной ходьбы, проваливаюсь в глубокий сон.
На следующий день, судя по разговорам Гийома и Тилли, я понимаю: тот настаивает на том, что я обладаю всей информацией, но держу ее при себе. В очередной раз возникают мысли о самоубийстве. После похода в «Ротшильд», последний банк, где мы терпим неудачу, я не выдерживаю и начинаю рыдать. Думаю, после войны евреи, лишившиеся всего имущества, испытывали те же эмоции, но у них хотя бы были веские причины, в то время как у меня… Мне стыдно за то, что Тилли заставляет меня делать, за свою слабость.
Нас ждет печальное путешествие обратно. Мы провели худшую неделю в своей жизни. Вернувшись в дом, где нас ждут Тилли и Шарль-Анри, слышу свой голос: «Тьерри, я все еще в числе одиннадцати?» Одиннадцать – это семья. Мне не хочется выглядеть предательницей, ведь я не сделала ничего плохого. Снова превращаюсь в потерянную маленькую девочку, которая в ужасе от одной мысли, что ее отвергнут. Умоляю Тилли не ругать меня и позволить остаться. Вспоминая этот эпизод, я осознаю, что крошечная частичка моего разума бодрствовала. Но она пребывала в режиме ожидания, не позволяя начать сопротивление. Мое поведение по отношению к Тилли доказывает, что он полностью меня подчинил, я была всецело в его руках. Внезапно он становится необычайно добрым, а вот муж, напротив, поразительно холоден со мной, почти не разговаривает и избегает моего общества. Он возится по дому, где работы не продвинулись ни на йоту, и много времени проводит с Тилли. Тот же все больше укрепляет свою власть, уничтожая мою репутацию: по его словам, я лгу и предаю семью, а еще совершаю серьезные ошибки во взаимоотношениях с детьми. Например, когда Амори начал курить гашиш, я не только ничего не предприняла, но и стала выделять ему больше денег. Шарль-Анри с грустью взирает на то, как рушится его мир. Муж слышит лживые обвинения в мой адрес, сообщает о них и не верит в то, что это правда. Однако он не защищает меня и ведет себя согласно указаниям Тилли. Сегодня я понимаю всю парадоксальность происходившего.
В конце октября мы празднуем день рождения Гийома, ноябрь проходит в гнетущей атмосфере. Мне приказано размышлять. Но для чего? и как?
С наступлением зимы дом становится просто ледяным. Надо сказать, что обогреватель работает по таймеру, который надо подкармливать монетами. Тилли выдает их нам… когда ему вздумается! Он использует Шарля-Анри для обустройства офиса, но со мной больше не разговаривает или почти не разговаривает.
А затем, 20 ноября, мы становимся свидетелями семейной сцены между ним и Джессикой: она отправилась за покупками, но кредитная карта оказалась заблокирована. Тилли в ярости набрасывается на меня:
– Это переходит все границы, Кристина! Вы надули мою семью и свою собственную, отказываясь отдать то, что вам передали! Это исключительно ваша вина! Идите к себе и думайте!
Начинается физическая и психологическая изоляция – то же Амори испытал годом ранее в Лондоне. Безвылазно находясь в своей неотапливаемой комнате, сидя за столом, я должна заниматься письменной работой, чтобы стимулировать воспоминания и впоследствии передать наследие моей семьи сыну. Мне нельзя выходить, но я не заперта и могу воспользоваться ванной. Каждый вечер Шарль-Анри ложится спать рядом со мной. Тилли убежден, что затворничество благотворно для меня. Оно позволит найти точку отсчета, определить, где стоит блок, и, следовательно, найти решение нашей проблемы. У мужа не осталось никаких сомнений, отныне басни Тилли полностью вписываются в его реальность.
Тилли забрал у меня не только удостоверение личности, но и часы, которые я снова включила, приехав в Лондон, а также обручальное кольцо и ожерелье, подаренное мне отцом на сорокалетие. По его словам, в этих предметах были устройства, которые позволили бы нашим врагам выследить меня. Также он конфисковал одеяло в цветочек. Как-то я отметила, что оно мне очень понравилось. Эта, казалось бы, незначительная утрата еще больше выбивает меня из колеи.
Чтобы окончательно не пойти ко дну, я целыми днями перебираю в голове детские воспоминания, повторяю про себя стихи, пересказываю сюжеты книг и фильмов, которые мне нравились. Должна признаться, что в тот период мысли о самоубийстве посещали меня особенно часто. От рокового шага удерживали три вещи: вера в бога, мои дети и желание однажды рассказать правду. Тилли использовал моральное давление: из-за меня Гийому угрожает опасность, поэтому наш сын должен постоянно находиться рядом с ним и не отходить больше чем на три метра. Таким образом ему якобы удастся оставаться невидимым. Я недостойная, плохая мать. И поскольку я продолжаю молчать, его начальник намерен отправить меня в «камеру, расположенную в подвале Дома инвалидов». По его словам, Жак умеет обращаться с такими непокорными, как я, и у него есть специалисты по жестким допросам. Пройдя через их руки, человек оказывается ночью на улицах Парижа, и его очень легко интернировать, ведь он абсолютно безумен. Меня одолевают страх и чувство вины. Но инстинкт самосохранения, уже упомянутая частичка разума, советует мне не верить Тилли. Я держусь, скорее, подсознательно надеясь на то, что этот кошмар когда-нибудь закончится.
Должна признаться, что в тот период мысли о самоубийстве посещали меня особенно часто. От рокового шага удерживали три вещи: вера в бога, мои дети и желание однажды рассказать правду.
Тилли то упражняется в искусстве убеждения, то угрожает. Поэтому я должна писать под его диктовку предложения и фразы, способные меня просветить:
Я хочу, значит, могу.
Я знаю, что нужно делать.
ДЕЙСТВОВАТЬ. Иначе ОПАСНОСТЬ.
Перейти к главному.
Передача семейных ценностей имела место. Там упоминается мое имя.
Эта передача состоялась.
В моей памяти сохранились следы, я должна найти их, я могу. Это возможно. Эта передача – потрясающая удача для всех нас…
Все благоприятствует этому:
Любовь близких.
Любовь к близким.
Дружба с Тьерри и поддержка его руководства.
Не время рассуждать.
Перспективы самые позитивные.
Передав наследство, я помогу остальным (преемственность поколений моей семьи).
Все проще некуда. Это в моих силах.
Еще Тилли диктует мне следующий список необходимых действий:
− размышлять;
− наблюдать за собой;
− безгранично доверять;
− проявлять смирение;
− не ждать;
− верить в то, что я в состоянии это сделать;
− оставаться сосредоточенной на цели;
− не лгать самой себе;
− не подвергать опасности жизнь Гийома, Амори и Дианы;
− помнить, что иначе я буду плохой матерью;
− находить в себе силы смотреть правде в лицо.
Проходит Рождество 2006 года. Затем мой день рождения. Никаких перемен в моем положении. Мне приносят завтрак и ужин. Со мной никто не общается, кроме Шарля-Анри, но все разговоры так или иначе крутятся вокруг одной и той же темы: переданных ценностей. Тилли заглядывает прочесть то, что я написала, повышает голос, злится, иногда орет на меня, потому что я не стараюсь добиться прогресса, а затем уходит – якобы на работу. Так проходят месяцы. У меня нет четкого представления о течении времени, и, самое главное, я больше не могу представить себе будущее.
Однажды я понимаю, что с меня довольно. Мне холодно, меня знобит. В приступе паники я выхожу из своей комнаты, а затем на улицу. На доме напротив есть камера. Тилли выскакивает за мной и, указывая на нее, кричит:
– Вы с ума сошли! Немедленно возвращайтесь домой! Вы подвергаете опасности жизнь своих детей!
И заталкивает меня обратно в дом.
В своей прежней жизни, еще в Мартеле, я много читала. Лучшим доступным мне антистрессом были детективные романы. Здесь у меня совсем ничего нет. Через Шарля-Анри Тилли передает мне «Скупого» Мольера со словами: «Она поймет!» Он приносит мне биографию Жозефины де Богарне и ставит ее передо мной на видном месте:
– Берегитесь, чтобы вас не постигла та же участь!
Неприкрытый намек на отказ от нее Наполеона. Теперь он знает все мои слабости: потеря мужа, равно как и потеря детей, уничтожила бы меня. Вместе с этим он замечает:
– Вы уже поняли, что семья бросила вас. Пора это признать. Вы одна.
Я не знаю, речь идет о моих близких – сестре, двоюродном брате или даже Мари-Элен – или о детях. О первых я потом узнаю: они не оставляли попыток спасти меня, даже если это не приносило результатов. По крайней мере, эти люди никогда меня не бросали. Что касается детей, то они тоже не отворачивались от меня; их самым бесчестным образом поставили в такие условия, чтобы они отдалились.
Весной 2007 года внезапно, без видимой причины, мое заключение подходит к концу. Шарль-Анри окольными путями сообщает мне об этом: в полукилометре он указывает мне на обветшалое здание: «Вот наше новое пристанище!» Вдоль улицы выстроились в ряд одинаковые дома: одноэтажные, с эркерами и лужайками. И снова требуется ремонт. Тилли выторговал у хозяина значительное снижение арендной платы в обмен на работы по благоустройству: потолки, проводка, покраска. И мы опять превращаемся в ремонтных рабочих. Владелец жилья иногда приходит, чтобы помочь. Тьерри контролирует процесс и торгуется с ним. Все остальное время мы с Шарлем-Анри проводим наедине. Разумеется, Тилли не платит нам, но дает немного денег на повседневные нужды. Самый минимум.
После четырех месяцев, проведенных взаперти, и постоянного психологического давления, которому я подвергалась, физическая активность и спокойствие идут мне на пользу. Налаживается подобие повседневной рутины: работа, еда, прогулки вдоль Темзы. Наступает лето. Мы бродим по окрестностям, знакомимся с дружелюбным английским обычаем: владельцы фруктовых деревьев ставят перед своими садами ящики с плодами и приглашают прохожих бесплатно угоститься. Мы пользуемся этим без ограничений, чтобы дополнить свой скудный рацион!
После четырех месяцев, проведенных взаперти, и постоянного психологического давления, которому я подвергалась, физическая активность и спокойствие идут мне на пользу. Налаживается подобие повседневной рутины: работа, еда, прогулки вдоль Темзы.
Однажды объявляется Франсуа, сын Гислен, который, как мы думали, живет в Таладе. Сразу по прибытии ему не терпится с нами увидеться. На самом деле он в Оксфорде уже несколько месяцев, но мы ничего об этом не знали. Вот почему Шарлю-Анри и мне не разрешено появляться в центре города, и мы ограничиваемся прогулками по берегу. В чем цель его визита? И к чему вся эта ложь? Снова приказ Тилли, одна из его маловразумительных идей. Несколько дней спустя приезжают Диана и Амори в сопровождении Тилли. Для меня встреча с детьми оказывается травматичной: у них ко мне только один вопрос:
– Мама! Почему ты не отдаешь то, что тебе передали?
Тьерри убедил их, что я не хочу возвращать ценности. Из-за меня Диане пришлось отказаться от Эдинбурга, Амори не может возобновить учебу. Оба работают и не имеют стабильного дохода. Они не понимают моего упорства: как я могу быть такой черствой? Почему лишаю их средств, когда достаточно одного моего слова, чтобы вернуться к прежней жизни? Шарль-Анри не объясняет им, что это ошибка. Хуже того, они не верят мне, когда я заявляю, что абсолютно ничего не помню. Несмотря на визиты и рассуждения Тьерри, я надеялась, что в конце концов мы оставим эту затею, но никто, кроме меня, не собирается ее забрасывать. Я чувствую, что дети возмущены этой сюрреалистической ситуацией. Они уходят, оставив на моих плечах дополнительный горестный груз.
Почему мне вменяют в вину эту историю с передачей ценностей? Теперь у меня есть объяснение: я задавала слишком много вопросов, хотя в конечном итоге всегда уступала. Я была возмутительницей спокойствия. Тилли не любил меня и явно хотел сломить окончательно.
Лето и осень проходят без каких-либо заметных событий. Муж регулярно твердит о моей ответственности, а я умоляю поверить в то, что мне нечего вспоминать. Он упорствует в своих сомнениях. До сих пор я всегда сдавалась, если от меня что-то долго требовали. Мое сопротивление удивляет его. Но это вопрос времени, а не памяти.
Тилли продолжает вести разрушительную работу с разумом Шарля-Анри: у него есть доказательства моей неверности, легкомыслия, беспорядочного образа жизни, которую я вела в Бордо, пока муж тяжело трудился. Шарль-Анри оставляет меня в неведении относительно этих клеветнических измышлений, не требуя никаких оправданий. На самом деле он принимает эти россказни за чистую монету, но прощает мне все прегрешения.
Наступает зима 2007 года, а в январе 2008-го в доме появляются Диана и Франсуа. Шарль-Анри куда-то отлучился – скорее всего, купить материалы для ремонта. Тоном, не допускающим возражений, они приглашают меня последовать за ними – Тилли нас ждет. Мы идем довольно долго, покидаем спальный район и оказываемся в густонаселенном квартале. Дочь и племянник не разговаривают со мной, с серьезным видом идут на шаг впереди. Я не задаю вопросов, зная, что они мне не ответят. Стараниями Тилли точка разрыва почти достигнута.
Наконец, мы подходим к стоящему на возвышенности скромному домику. На входе, у подножия лестницы Тилли приветствует меня доброй улыбкой:
– Кристина! Спешу вас обрадовать: мы наконец-то решим проблему с передачей.