Дети вернулись в августе 2005 года без объяснения причин. Тьерри Тилли перебрался в Оксфорд. Он не платил за их жилье, и поэтому им пришлось съехать! Они выполняли его приказ, причем говорить об этом было запрещено. Увидев детей, я испытала настоящий шок. Все четверо бледные, худые и изможденные. Амори отрастил волосы до плеч. Отведя меня в сторону, Гислен предупредила:
– Ты в депрессии, как и Амори. Поэтому не разговаривай с ним, иначе ухудшишь его состояние!
Предупреждение также относилось к Филиппу и Брижит. Такие слова о моем сыне! Каждый раз, вспоминая об этом, я не могу сдержать слез.
Несмотря ни на что, воссоединение с детьми пошло мне на пользу. Я столько лет скучала по ним, не имея возможности нормально общаться. Из Лондона они заверяли меня, что у них все в порядке. Все учились: Диана на подготовительном отделении Эдинбургского университета, Амори на курсах английского языка в рамках подготовки к получению диплома, который позволил бы ему поступить в шотландский университет.
Сначала у меня в голове была только одна мысль: дать им восстановиться. Я немного поговорила с Амори. Он нервничал, все время был готов расплакаться. Двоюродные брат с сестрой всячески его третировали. В итоге я поинтересовалась, что происходит. Такое поведение было нетипично для них. «Это ради его же блага» – вот все, что я услышала в качестве объяснения. Амори отдалился от семьи и организовал собственную жизнь. Он вставал первым – одновременно со мной, завтракал, а затем занимался спортом. После вместе с Шарлем-Анри возился в саду или шел в мастерскую делать макеты. Это новое сближение с отцом позволило ему раскрыть свои художественные способности и проявить скрытый талант. Амори стал резать по дереву, создавая прекрасные вещи. Работа успокаивала и умиротворяла его. Когда я спрашивала, что произошло в Лондоне, его ответ сводился к одной фразе: «Двоюродные брат с сестрой отказывали мне в праве на существование». Он не хотел говорить больше и пресекал любые попытки докопаться до истины. Всю правду я узнала гораздо позже. Тогда мне хотелось лишь одного: восстановить отношения с детьми. Я старалась изо всех сил. Они хранили молчание из желания пощадить чувства родителей и из страха ослушаться Тилли. Как жаль! Возможно, их рассказ раскрыл бы нам глаза. Во всяком случае, мне. О том, что пережил Амори, мне стало известно из его показаний у следователя. Не знаю, как выразить то, что я тогда ощутила: горе, ужас и чувство вины… я не справилась с ролью матери, не смогла защитить своих детей.
О том, что пережил Амори, мне стало известно из его показаний у следователя. Не знаю, как выразить то, что я тогда ощутила: горе, ужас и чувство вины… я не справилась с ролью матери, не смогла защитить своих детей.
В начале их пребывания в Лондоне Амори жил с Франсуа и Гийеметтой, а затем с Дианой, которую выселили из ее квартиры. По неизвестным причинам отношения между сыном и его двоюродными братом с сестрой быстро испортились. Он пожаловался на это Тилли, которого считал другом. Тот уладил дело в своей манере. В шикарном здании на Риджент-стрит размещалась контора, якобы принадлежавшая фонду Blue Light. Амори было предложено поселиться там, если он будет соблюдать несколько правил. Никто не должен знать, что он здесь живет, поэтому никакого шума, никаких хождений туда-сюда в рабочее время. Запрещено открывать дверь посторонним. Мыться он будет до прихода сотрудников – в туалете наверху, спать – на полу в спальном мешке. Диана или двоюродные брат с сестрой будут приносить ему еду один раз в день – этого вполне достаточно. Тилли установил и другие правила на том основании, что неприятие якобы исходило от самого Амори. Сыну следовало больше размышлять о себе, чтобы развиваться.
Амори больше не посещал занятия. Он оставался в пустом помещении, куда Тилли доставил ему несколько книг, фильмы ужасов и блокнот, чтобы изо дня в день записывать свои мысли и отмечать успехи. Сыну запретили выходить на улицу, обязали мыться ледяной водой, поэтому на какое-то время он вообще перестал ухаживать за собой. Ему становилось все сложнее выносить заточение. Франсуа и Диана подкармливали Амори и беспокоились, видя его состояние. Он буквально умирал от голода. Тилли регулярно заходил к нему, поучал, заставлял больше писать: благодаря этому упражнению, по его мнению, Амори мог обрести себя. Наш сын прожил в этом аду девять месяцев, в то время как мы думали, что он получает образование в приличном английском учебном заведении…
Все закончилось однажды утром после звонка в дверь. Полагая, что это сестра или двоюродный брат, Амори открыл дверь. На пороге стоял судебный пристав. Причиной его появления было не только незаконное проживание в офисе – за помещение уже несколько месяцев не вносилась арендная плата. Очутившемуся на улице Амори ничего не оставалось делать, кроме как поселиться у двоюродного брата и сестры. В результате квартира оказалась перенаселена, и моего сына встретили отнюдь не с распростертыми объятиями. Его обвиняли в том, что он – круглый идиот – потерял жилье по глупости! И в этом качестве его пустили на постой, запретив ходить дальше прихожей, есть вместе со всеми и смотреть телевизор. Тилли, инициатор такого обращения, время от времени приходил проинструктировать молодых людей.
К этому следует добавить, что у моего сына не было ни пенса, хотя мы посылали ему значительные денежные суммы. Большую часть этих денег Тилли изымал в свою пользу. Ребята нашли магазины, где продавали продукты с истекающим сроком годности, а цены были снижены на 30–70 %. Диана в полдень ходила в столовую и приносила фрукты. У них не было ни отопления, ни горячей воды. Выживали они с трудом. В некотором смысле это даже оказалось к лучшему, что за жилье не было уплачено: детям пришлось съехать оттуда и вернуться во Францию.
Сына я вернула довольно быстро, с Дианой дела обстояли иначе. Дочь была милой, даже заботливой, но, судя по разговорам, находилась под влиянием Тилли. Например, упоминая свое детство, она выдавала мне искаженную версию. Неизменно приписывала себе дурную роль по сравнению с двоюродной сестрой: якобы ее баловали, всегда покупали самые красивые игрушки и платья. Это было тем более удивительно, если учесть, что Гийеметта на восемь лет старше и они не росли вместе. Однако Диана говорила без тени сомнения: у нее было привилегированное положение по сравнению с сестрой, и та очень переживала. После возвращения нашей дочери Гислен и Гийеметта быстро сумели завоевать ее любовь и доверие. В этом не было бы ничего плохого, если бы Диана не отдалялась от своих отца и матери.
Отныне в Таладе было два клана: Гислен, ее дети и Диана, с одной стороны, Шарль-Анри, Амори и я – с другой. Бабушка держалась в стороне, но следовала за Гислен. Что же касается Филиппа и Брижит, то они не находили себе места в собственном доме, жестоко страдая от разлуки с детьми! Каждый день рождения погружал их в глубокую печаль. Завтрак был карикатурным изображением нашей ситуации. Группа «Гислен и дети» вставала поздно и завтракала последней. Они сидели вместе – час, иногда больше – и что-то обсуждали. На эти ежедневные «брифинги» остальные домочадцы не допускались. Когда кто-то из нас входил в комнату, за столом замолкали. Что вещала им Гислен? Несомненно, она передавала указания Тилли и, конечно же, обсуждала нас. Мне не хотелось думать, что я потеряла Диану. Я говорила себе, что это пройдет, ведь ей всего двадцать лет. Когда ситуация нормализуется, все наладится. Мне было еще тяжелее от того, что внешне ее отношение никак не проявлялось. Диана вела себя со мной ровно, безупречно, не допуская, однако, задушевных бесед или проявлений нежности. Казалось, она злится на меня, но предпочитает держать в неведении относительно своего истинного душевного состояния. Чем больше я пыталась приблизиться, тем более она отдалялась.
Мне не хотелось думать, что я потеряла Диану. Я говорила себе, что это пройдет, ведь ей всего двадцать лет. Когда ситуация нормализуется, все наладится.
Тилли вошел в нашу жизнь шесть лет назад, но я очень мало знала о нем. У нас не было контактов, кроме встреч в Бордо и Лондоне, телефонного разговора и нескольких писем. Вот почему, когда в августе 2006 года Гислен объявила, что Тилли ждет нас с Шарлем-Анри в Оксфорде, я очень удивилась. Еще больше я поразилась, узнав, что он мечтает повидаться именно со мной! Ему хотелось обсудить ход наших инвестиционных дел. «Наконец-то!» – мысленно воскликнула я. Все эти годы, несмотря на состояние ступора, я вела записи о продажах имущества, судебных издержках и штрафах. Общая сумма составила около четырех с половиной миллионов евро. Для меня не было никаких сомнений в том, что все деньги, которые мы выплатили, вскоре должны появиться в виде расписок о возврате долга, – по крайней мере частично. Наконец-то забрезжила надежда выбраться из этого кошмара.
Сбежать из ядовитой атмосферы Талада, больше не слышать едкие тирады золовки – эта перспектива придала мне энергии. С легким сердцем я упаковала вещи. Мы брали с собой совсем немного багажа: наше пребывание не должно было занять больше трех-четырех дней. Мы сели на поезд, потом на автобус, следом на корабль, а затем снова на автобус из Лондона в Оксфорд. На месте нас ждали Тьерри и Гийом.