Конец 2003 года ознаменовался катастрофой: нагрянула налоговая и изъяла всю мебель Мартеля.
Мне снова пришлось пережить унижение – видеть судебных приставов, на этот раз в своем собственном доме. Ошеломленная и обезумевшая, я беспомощно наблюдала, как уничтожаются все мои воспоминания и память о предыдущих поколениях. Я чувствовала себя оскорбленной, «изнасилованной», уничтоженной. Гислен успокаивала меня, обещая, что ничего не будет продано… Однако этого не произошло. Вся наша мебель в конечном итоге ушла с молотка…
Оставаться в пустом доме было немыслимо: нам пришлось «отступить» к Филиппу в Талад. Эта небольшая усадьба, расположенная недалеко от Монфланкена, принадлежала клану Ведрин три века назад. Она ушла из семьи, но относительно недавно Филиппу удалось ее выкупить. Нам с бабушкой, Гислен, Филиппом и Брижит было там теснее, чем в Мартеле. Мы с Шарлем-Анри поселились в крошечной детской, где спали на двух матрасах, брошенных на пол. Разумеется, для всех – и особенно для меня – это было временным решением, вопросом нескольких дней, самое большее пары недель. Но что дальше? Куда нам идти?
По правде говоря, мы жили сегодняшним днем. У нас больше не было возможности отслеживать время. Из-за нехватки денег постоянно приходилось от чего-то отказываться. Батарейки в часах стали одним из пунктов этого списка. Наверняка в доме было несколько настенных часов, и я просто начинаю путаться в воспоминаниях. Когда больше не знаешь, который час, быстро теряешь представление о времени и календаре. Да, у нас был телевизор, и мы следили за выпусками новостей, однако я утратила всякие ориентиры, и в некотором смысле это уже не имело особого значения.
Судя по всему, пребывание в Таладе затягивалось. Как ни странно, наша пара сумела воссоединиться: Шарль-Анри постоянно находился рядом со мной. Подобное случалось разве что в отпуске, и это добавляло нереальности. Муж ухаживал за огородом и мастерил. Мы проводили много времени вместе, что помогало держаться, но при этом мешало действовать. Когда я беспокоилась о будущем, он успокаивал меня: «Это черная полоса, если мы выстоим, скоро все уладится». Я принимала траксен, снижавший тревожность, но погружавший меня в оцепенение.
У deus ex machina[18] Тьерри Тилли была своя собственная, уже упомянутая формула; сестра моего мужа повторяла ее как мантру: «Если вы сделаете первые девять шагов, то десятый за моими службами». Какие шаги? Какие службы? Никто и не думал задаваться этими вопросами. У меня было ощущение, что я упираюсь в стену. Мы жили на пенсию бабушки и Филиппа, а вот Тилли был очень занят: он распоряжался нашими деньгами, которые, по сути, стали его собственными. «Вскоре мы вернем себе все и даже больше», – заверял он нас. «Черная полоса», – повторял Шарль-Анри.
Мы жили на пенсию бабушки и Филиппа, а вот Тилли был очень занят: он распоряжался нашими деньгами, которые, по сути, стали его собственными. «Вскоре мы вернем себе все и даже больше», – заверял он нас. «Черная полоса», – повторял Шарль-Анри.
Гислен узурпировала угол в доме: она царствовала над телефоном, факсом и интернетом, ежедневно поддерживая связь с Тилли. Будучи его приближенной, его правой рукой, она была единственной, кто обращался к нему на «ты». Именно в это время она под руководством Тилли завершала развод Гийеметты. Во всех обнаруженных впоследствии электронных письмах, которые она отправляла дочери, говорилось о «неверном муже, готовом ее бросить, лицемере, человеке без веры и моральных устоев». Ну что сказать? Та же лексика использовалась для демонизации Жана. Все средства были хороши, чтобы отдалить дочь от мужа, пока тот терялся в догадках о том, что происходит с их семейным союзом и почему молодая жена стала такой агрессивной. Развод будет окончательно оформлен в течение года.
Иногда я задавалась вопросом, почему Тилли не подтолкнул к разводу и Шарля-Анри. Сегодня я вижу только одно объяснение: сначала нужно было обчистить меня. И потом, возможно, он решил, что Шарль-Анри слишком любит меня и развод не в его интересах. Поэтому меня оставили в семье, но под пристальным наблюдением и одурманенную траксеном.
Мы выходили из дома только с разрешения Тилли, о чем узнавали через Гислен. За покупками, сократив их до минимума, ездили на моей машине – больше ни у кого в семье транспортных средств не осталось. Так продолжалось до тех пор, пока мой автомобиль не понадобился Тилли, после чего он бесследно растворился на просторах Великобритании. Мы жили в пяти километрах от деревни. Приходилось брать такси. Иногда нас подвозил сосед Филиппа, очень любезный англичанин. По правде говоря, единственным делом во внешнем мире, требовавшим моего присутствия, было снятие денег с банковского счета, а когда он был опустошен, меня освободили и от этого. Иногда я думала: «Случись со мной что-то, кто, кроме Ведринов, узнает об этом?» Словно в подтверждение того, что телепатия существует, глубоко обеспокоенная Мари-Элен, по которой я жутко скучала, вместе с двумя моими подругами инициировала розыск в интересах семей[19]. Запрос поступил в жандармерию Монфланкена. Я отправилась туда в сопровождении Гислен. Та авторитетно и убедительно, не дав вставить ни слова, отрапортовала, что со мной все в порядке и для розыска нет оснований:
– С каких это пор гражданам запрещено жить за городом с семьей? Разве гражданин обязан писать друзьям и держать их в курсе всех своих дел и поступков?
Жандармы еще раз убедились, что, несмотря на наши странности, сообщать не о чем. Ничего незаконного не происходит. Еще одна упущенная возможность.
Казалось бы, у меня больше ничего не осталось и Тилли забрал все. Однако у нас с сестрой в совместном владении имелось нежилое помещение, и вот его срочно потребовалось продать. Франсуаза насторожилась и, что совершенно естественно, поинтересовалась причиной такого решения, предложив встретиться. Я понимала ее и в глубине души поощряла к сопротивлению. Как бы мне хотелось, чтобы она не сдавалась! Но Тилли попросил меня написать ей официальное письмо, начав его с «мадам». Сестра не поняла моей неожиданной холодности и обиделась. В расстроенных чувствах она подписала документы, подозревая, что теперь это окончательный разрыв. На нотариальной сделке о купле-продаже я тоже отсутствовала. Всеми делами с покупателями занималась Гислен, у которой была моя доверенность. В день подписания документов, увидев в кабинете только Гислен и ее сына, Франсуаза с мужем было забеспокоились… Но потом в очередной раз решили, что я отвернулась от них.
Разумеется, этот эпизод не прошел бесследно. Активное сопротивление моей сестры усиливает семейную напряженность, язвительность свекрови и разглагольствования Гислен:
– Нужно объяснить Кристине, что ее эгоизм и нежелание идти навстречу – это предательство. Сначала эти розыски, теперь сделка о продаже, которую ее сестра пытается сорвать… Из-за нее мы теряем время, а ведь она часть семьи…
Не уточняя, в каких связях и с кем она меня подозревает, Гислен с видом осведомленного человека взглядом ищет поддержки у Филиппа и замолкает. Всеобщее молчание, отягощенное намеками, усиливает во мне ощущение собственной ничтожности. Отверженности. Бесполезности.
Как будто моих «предательств» было недостаточно, на нас водопадом хлынули неприятности.
С тех пор как Шарль-Анри отказался от практики, на его рабочем счете в «Сосьете Женераль», опустошенном для нужд Тилли, обнаружился овердрафт на 500 тысяч франков, ранее разрешенный, но так и не пополненный. Этот счет не был совместным, но банк объявляет меня лицом, несущим равную ответственность. Итак, на нас обоих подают в суд, и в итоге с меня взимают плату в счет моей собственности.
Одновременно сельскохозяйственный кооператив Монфланкена, недополучивший 7 тысяч евро долга, забирает нашу древесину и металлический ангар. Шарль-Анри завален судебными исками вследствие вмешательства Тилли в управление его врачебной практикой и в нашу повседневную жизнь.
Мы были разорены, обременены большими долгами и дискредитированы.
Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: как мы до всего этого дошли? Прежде мы никогда не накапливали кредиты, но как только деньги перестают поступать, а обеспечивающее их имущество исчезает, кредиторы набрасываются на вас, как гончие на зверя. Хуже того, они взимают штрафы, налоги и судебные издержки. Поток нарастает, и никто не в силах этому противостоять. Мы понятия не имели, как защищаться. В любом случае, даже обладай мы таким знанием, для начала следовало вырваться из психологического заточения, «включить мозги» и воскресить волю. В психологическом, моральном и материальном смысле мы были совершенно обездолены. Мы запутались в паутине и с каждым движением увязали в ней все больше.
В психологическом, моральном и материальном смысле мы были совершенно обездолены. Мы запутались в паутине и с каждым движением увязали в ней все больше.
Вместе с тем, выступая против общего врага, семья становилась более сплоченной. Когда Тилли объявил, что в округе бродят репортеры, а потому нам нужно немедленно запереться в доме и закрыть ставни, мы подчинились. Затем мы поверили россказням о том, что его служба обнаружила в ближайшем лесу агентов с аппаратурой для прослушивания, и страх объединил нас. На несколько часов наши разногласия прекращались, а затем вспыхивали вновь.
Жизнь в постоянной тревоге, угрозы кредиторов, ежедневные проблемы, связанные с нехваткой денег на самое необходимое, – нам приходилось упрашивать Гислен купить мыло и зубную пасту, – в конечном итоге истощили нас морально и физически. Мы не получали медицинской помощи: Брижит страдала от мигрени, Филипп жаловался на боль в ногах, я потеряла несколько зубов, Гислен и дети тоже испытывали недомогание. Только бабушка имела право на уход, которого требовал ее возраст. Домочадцы, включая Гислен, которую Тилли назначил главой семьи, постепенно слабели. Мы становились все более и более уязвимыми.
Тилли держал меня под прицелом, не ослабляя хватки. В его разговорах с Гислен я становилась объектом все более конкретных клеветнических измышлений, которые она потом пересказывала всем, кроме Шарля-Анри. Все начиналось с намеков, загадочных фраз, дававших понять, что совершенное мной слишком серьезно, чтобы об этом можно было рассказать, не огорчив семью, а потом, как бы уступая уговорам… Бабушке она характеризовала меня как «салонную шлюху» – удачно подобранное выражение для моей свекрови, родившейся в 1913 году. По словам Тилли, я «на славу повеселилась» в отсутствие Шарля-Анри. Об этом было хорошо известно в Бордо, где якобы все судачили о моих похождениях. Эти «так называемые обеды по четвергам»… Нет, она не может сказать больше. У бабушки было достаточно воображения, чтобы дополнить многоточие, а затем открыто жаловаться Шарлю-Анри. Филиппу и Брижит Гислен говорила: «Будьте осторожны, она клептоманка!» Действительно, разные предметы – ключи, книги, безделушки – исчезали, иногда появляясь не на своих местах. Помню, как мы долго искали паспорт кого-то из детей и в конце концов меня обвинили в краже. Безделушки – еще куда ни шло, но паспорт! Документ не был найден до того дня, пока он каким-то чудом не обнаружился в вещах, репатриированных из Оксфорда…
Излишне говорить, что обстановка в Таладе стала отвратительной. Но цель оказалась достигнутой: я больше не знала, как себя вести, – отрицать обвинения было бесполезно. Раз или два вспылив, я в конце концов впала в депрессию и сильно исхудала. В глубине души я ждала какого-нибудь кризисного момента, а вот Шарль-Анри ничего не знал об этих интригах. Он был свидетелем конфликтов, выслушивал жалобы на выпады в мой адрес, а затем просил потерпеть и проявить к Гислен снисходительность.
– Ты же ее знаешь! – говорил он мне. – По словам Тьерри, она в любой момент может совершить самоубийство. Нужно отнестись к ней с пониманием.
Это была не моя вина и не вина Гислен. Каждый из нас погружался в свой персональный ад.
Так мы провели в Таладе почти три года. Как это стало возможным? Чем мы были заняты? Садоводством, работой по дому, выполнением различных инструкций: «закрытые ставни», «уборка», «написание ежедневного отчета о домочадцах», «подготовка юридических документов». Всегда в срочном порядке, чтобы не дать нам размышлять и анализировать. Мы подчинялись каждый по-своему. Нас поглощали тяжелая повседневная жизнь и попытки спасти то, чего больше нет. В довершение всего мы потеряли счет времени. Когда уныло влачишь свои дни, месяцы и годы скользят мимо, нереальные, как тени.
Брижит, спутница Филиппа, столкнулась с теми же трудностями в управлении домом, что и я в Мартеле. Гислен взяла на себя часть дел, и они не поладили. Непривычная к отношениям такого рода, Брижит часто уходила в слезах, запираясь в своей комнате. Одинокая в этой семье, как и я, она редко имела возможность поделиться с кем-то своими печалями. Мне хотелось поддержать ее. Но, едва мы сблизились и стали проводить вместе много времени, как Тилли оказался об этом предупрежден и нам пришлось прекратить наши беседы.
В один прекрасный день из Великобритании вернулось младшее поколение: дети Гислен – Франсуа и Гийеметта – и мои Амори и Диана. И лишь Гийом остался в Англии.