В 2001 году, после окончания школы, Гийом устроился в компанию Rhodia – в рамках национальной программы «Сотрудничество»[16]. Ему очень нравилась работа в отделе маркетинга, офис которого располагался недалеко от Нью-Йорка. Тилли, прибыв в Соединенные Штаты, связался с Гийомом и убедил его переехать к нему на служебную квартиру. Эта квартира с двумя спальнями и кабинетом базировалась неподалеку от здания ООН. Конечно, Гийому придется мотаться на автобусе между офисом Rhodia и центром Манхэттена, но при посредничестве Тилли он завяжет знакомства с очень важными людьми, в том числе с неким миллиардером, щедрым спонсором многочисленных гуманитарных фондов. Как и мы, Гийом чувствовал себя под защитой. В свои двадцать три года он считал эти отношения перспективными с точки зрения профессиональной карьеры. Тилли регулярно совершал перелеты между Лондоном и Нью-Йорком. Раз или два он посылал Амори в Нью-Йорк, чтобы тот доставил в офис конверты с какими-то бумагами. Благодаря этому у моих сыновей создавалось впечатление, что Тилли не только важная персона, но и состоятельный человек. В результате они становились все более покладистыми.
В начале 2002 года у Гийома заканчивается срок службы в «Сотрудничестве». Мы знаем, что он хотел бы остаться работать в Соединенных Штатах еще на некоторое время. Это была его мечта. Но вмешивается Тилли: положение семьи слишком шаткое. Сын должен находиться рядом с нами. Ему следует отложить свои мечты и профессиональное будущее, чтобы прийти нам на помощь. Тилли умеет убеждать: Гийом, озадаченный новой миссией и весьма обеспокоенный, покидает Нью-Йорк… и для начала становится шофером своего отца. Все дело в том, что Шарль-Анри, находясь под постоянным давлением, лишился водительских прав и не смог сдать экзамен, чтобы их восстановить. Потом, ближе к весне, Тилли вызывает нашего сына в Лондон, и Гийом остается при нем.
Мэтр Винсент Давид, в свое время организовавший встречу Тилли и Гислен, вместе с ним запустил проект в сфере недвижимости – в деревне Морьен, где шло развитие небольшого горнолыжного курорта Альбье. Тилли несколько раз предлагал Гислен, Филиппу, Брижит и детям остановиться там. Он приглашал их в своей любимой манере: они платили за все сами. Однако я ценила эти поездки, которые никогда не касались меня: в их отсутствие в Мартеле вновь воцарялось спокойствие. Почему Альбье? Родители Тилли держали там магазин спортивной одежды, где Гислен попросили продемонстрировать, какая она хорошая клиентка, а Гийома – расплатиться личной банковской картой, в результате чего он оставил там все сбережения.
С их возвращением в Мартель атмосфера снова накалилась, и Тьерри позаботился о том, чтобы занять наше время чем-то помимо соблюдения «режима закрытых ставень». Он требовал выполнять самые неожиданные вещи, например мыть полы и стены, чистить шкафы или картины. Это нравилось только одному человеку – бабушке, которая считала заботу о доме жизненно важной вещью. Она следила за работами, без конца повторяя: «Какая хорошая мысль!» Когда Гислен говорила, что эта мысль исходит от Тьерри, ее лицо буквально озарялось светом. «Какой прекрасный человек!» Честно говоря, она была единственной, кто не роптал! Все остальные проявляли недовольство. И я в числе первых.
Напряжение было постоянным. Бабушка критиковала мое меню, как она впоследствии будет критиковать меню Брижит в Таладе. Гислен, очень несчастная из-за расставания с Жаном, жаловалась на холод, на качество белья – на все. Иногда я теряла всякую надежду когда-нибудь вернуть хотя бы малейшее взаимопонимание с ней. Бабушка же следовала примеру дочери, несмотря на нашу недавнюю идиллию. В ответ на их претензии я сообщала об астрономических счетах за топливо, столь же огромных расходах на еду и предлагала им разделить расходы с Шарлем-Анри, поскольку именно он содержал всех. На день или два упреки прекращались, а затем все возобновлялось. Однажды Франсуа и Гийеметта заявили, что больше не в силах выносить ни такой атмосферы, ни своей матери, ни кого-либо другого, и с тех пор завтракали в своих комнатах, чтобы не оказаться за одним столом с нами. Только Амори помогал мне держаться. Он оставался моим единственным «нормальным» собеседником! Я верила, что, идя на уступки, можно сохранить мир хоть в минимальной степени. Но мои надежды неизменно разбивались вдребезги…
Эта сложная ситуация была умело организована Тилли, действовавшим на расстоянии. Однажды он прислал из Лондона компьютер и попросил меня ежедневно отчитываться по электронной почте: чем мы занимаемся, что я об этом думаю, какие у меня отношения с домочадцами, свидетелем каких любопытных или необычных случаев я стала. Короче говоря, вести дневник, где сообщалось бы обо всем. Один или два раза я послушалась, а затем заявила, что мне надоело, и отказалась в этом участвовать. Присутствие Тилли тяготило и без необходимости каждый день держать его в курсе. Почти сразу после моего отказа Гислен или кто-то из детей увез компьютер в Лондон. Их часто отправляли по делам в Париж или Лондон, всегда в срочном порядке и за счет Шарля-Анри. Эти незапланированные частые поездки поддерживали общее напряжение и неизбежно приводили к регулярным срывам. Вместе с тем нам казалось, что мы ведем какую-то деятельность, хотя ничего значимого не происходило. Реальности и времени больше не существовало.
Эти незапланированные частые поездки поддерживали общее напряжение и неизбежно приводили к регулярным срывам. Вместе с тем нам казалось, что мы ведем какую-то деятельность, хотя ничего значимого не происходило. Реальности и времени больше не существовало.
А затем случилась беда. Была суббота, Шарль-Анри предупредил меня, что не приедет, – должна была родить одна из наших общих подруг. Звонит телефон. Как ни странно, Гислен не спешит ответить, поэтому я хватаю трубку. На другом конце провода слышу голос этой молодой женщины, которая очень обеспокоена. Шарля-Анри нет ни дома, ни в офисе. Он вне зоны доступа уже двадцать четыре часа, а у нее начались схватки… Не зная, что ответить, я вешаю трубку, объятая беспокойством. Шарль-Анри никогда не оставил бы свой пост. Он очень надежный доктор, у него прекрасная репутация. С ним явно случилось что-то серьезное. Я решаю отправиться в Бордо. И пока я сажусь за руль, Филипп и Гислен перекрывают проезд своими машинами. Меня захлестывает волна ярости и гнева. Только Амори удается успокоить меня: он объясняет, что нет смысла доводить себя до такого состояния. Шарль-Анри обязательно позвонит, и все выяснится. Сын напоминает, что на отца можно положиться – он бы ни за что не оставил пациентку одну. Все это, безусловно, одно большое недоразумение, а наша подруга зря паникует! Тем не менее я провожу бессонную ночь, снедаемая тревогой. Все, кроме меня, знают, где мой муж: он в Лондоне с Тилли!
Как выяснилось, тот потребовал, чтобы в выходные Шарль-Анри прибыл к нему вместе с Гийомом на машине – обсудить кое-что важное. Обязательное условие – никому ничего не сообщать. Этой поездке предшествовал длительный стресс вследствие аудита фирмы моего мужа, проведенного по просьбе Тилли. Мэтру Винсенту Давиду было поручено осуществить эту операцию и выступить ее гарантом. Сегодня я знаю, что Тилли задолжал Винсенту Давиду и нашел способ переложить обязательства на Шарля-Анри, которому удается убедить своего бизнес-партнера в необходимости этой процедуры. Зато уговорить его заплатить получается гораздо хуже: за двухстраничный документ аудиторской проверки с него требуют 90 тысяч франков, из которых 70 тысяч составляют гонорары адвокату. Партнер поручил перепроверить все бухгалтеру, и тот созвал общее собрание. В результате было возбуждено 15 судебных исков, в том числе несколько против моего мужа. Шарль-Анри находится на грани: более двух лет он следовал советам, давлению, просьбам Тилли и теперь чувствует себя пойманным в ловушку. Вытащить его из этой ситуации способен только Тилли, который предлагает радикальное решение. У моего мужа нет иного выбора, кроме как уйти из фирмы и свернуть свою деятельность! Заговор достиг таких масштабов, что Шарля-Анри необходимо поместить под защиту.
После того как меня не пустили в Бордо, Филипп и Гислен исчезают на целый день… я не жалуюсь и не требую объяснений: благодаря отсутствию золовки можно погрузиться в оазис спокойствия. Причина их отлучки, которую я узнаю позже, ошеломит меня: за одну ночь при поддержке сестры и брата Шарль-Анри, передав пациенток двум коллегам, которых он ценит, переносит свою практику в наш дом и снимает табличку, исчезнув для всех. Мы не в счет – он прибывает в Мартель. В Монфланкене передо мной предстает сломленный человек на пределе нервного истощения, отказавшийся от обожаемой профессии, от своего положения в Бордо, от друзей и, наконец, от своего мира. Он заявляет, что больше не может вести практику в таких условиях и выходит из игры. Эта новость поражает меня как молния. Но я ищу логическое объяснение сложившейся ситуации: Шарль-Анри исчерпал свои силы, он, без сомнения, подавлен, ему нужно сделать перерыв. Судя по всему, это просто длительный отпуск.
В голове у меня крутится множество вопросов. Как нам жить дальше? Как оплачивать расходы? Как помогать детям?
У Тилли есть ответ: учитывая потенциал Шарля-Анри, он в силах обеспечить ему такое профессиональное будущее, которое тот не в состоянии даже представить!
Благодаря присутствию в Мартеле Шарля-Анри, несмотря на его физическое и моральное истощение, атмосфера меняется: происходит нечто вроде перегруппировки сил. По крайней мере, на какое-то время я в это верю. На самом же деле всегда существовал сплоченный клан Ведрин – два брата и сестра, – взявший на вооружение правила, установленные Тьерри, подчиняющийся и заставляющий подчиняться, а я – некий посторонний элемент. Вопреки моему страстному желанию присоединиться к стае, я не могла слепо следовать всему, о чем меня просили, не задавая вопросов и не возражая. Я буквально разрывалась между верностью и мятежом.
В апреле Тилли решил, что мы не должны подавать налоговую декларацию. По его словам, учитывая финансовые проблемы фирмы, у нас большой дефицит и это налоговая служба должна нам денег!
– Оплата не решает всех проблем, – говорит он.
– Неуплата вообще ничего не решает, – возразила бы я, если бы могла обратиться к нему.
Но Тилли всегда руководил при посредничестве Гислен и Шарля-Анри. До сих пор я распоряжалась нашим имуществом и поэтому была очень щепетильной в этом вопросе. Я предпочла бы переплатить, чем совершить ошибку. Мотив новой директивы Тилли был прост: налоговая служба жульничает, пытаясь нас «пришпилить» и «пустить нам кровь».
– Жульничают они или нет, – заявляю я мужу, – на нас подадут в суд.
У него тут же находится аргумент: Тилли уделяет этому делу особое внимание. Он знает кого-то в Берси, кто… я не верю ни единому слову! Но теперь фатализм стал моим кредо. Адская машина пришла в движение. Как и ожидалось, количество штрафов и конфискаций увеличилось. Суммы к оплате быстро стали астрономическими…
Я не верю ни единому слову! Но теперь фатализм стал моим кредо. Адская машина пришла в движение. Как и ожидалось, количество штрафов и конфискаций увеличилось. Суммы к оплате быстро стали астрономическими…
Год прошел без каких-либо изменений в нашем статусе добровольных затворников. Со словом «добровольные» можно было бы поспорить. Разумеется, я этого не знала, но наши друзья, мои родственники и даже жители Монфланкена начали всерьез тревожиться о нашей судьбе. Для одних мы были предметом нездорового любопытства, для других, симпатизировавших нам, – сильного беспокойства.
Нескольким друзьям удалось сохранить с нами связь, за которую мы держались. Другие предприняли попытку сблизиться, но были прохладно встречены еще на пороге. Поняв, что совершили ошибку, они уехали восвояси в глубочайшем недоумении.
Однако известный врач, его жена, оба из местных кланов, и их дети не могли просто так исчезнуть, не вызвав при этом пересудов. В сентябре какой-то репортер из «Сюдвэст» приехал побродить вокруг поместья и попытался побеседовать с нами. Разумеется, его прогнали. Эти визиты способствовали росту напряженности в доме: вне всяких сомнений, «наши враги» готовы на все. Больше всего были встревожены Филипп и Гислен. Несколько дней спустя в «Сюдвэст» появилась статья под заголовком «Затворники Монфланкена». Семья Ведрин подала жалобу на вторжение в частную жизнь. Это успокоило любопытных: мы хотели, чтобы нас оставили в покое, и вскоре наступила полная тишина.
Тем не менее по прошествии нескольких месяцев о нашей судьбе снова встревожились друзья. Мари-Элен написала прокурору Ажена, чтобы выразить свою обеспокоенность по поводу моего исчезновения. Несколько раз она нанимала частного детектива. Представители младшего поколения Ведринов, не попавшие в лапы Тилли, подали прошение о правовой защите, чтобы помочь бабушке, а также известили Ассоциацию охраны семьи и личности Ло-и-Гаронны. Жан направил множество жалоб и осудил манипуляции Тилли. В Руане и Ло-и-Гаронне мобилизовались родственники Брижит. Мой двоюродный брат также обратился к прокурору Ажена, но тот напомнил ему о законе: если совершеннолетние граждане хотят изолироваться в своем доме, при этом они возражают против какого-либо вмешательства и дают понять, что действуют по собственной воле, никаких действий не предпринимается. Жандармерия Монфланкена, постоянно находясь с нами на связи, передала ему множество сообщений. Но все это не будет иметь никакого эффекта, пока я сама не подам жалобу.
В июне бабушка, Гислен и Гийеметта уехали, чтобы присоединиться к Филиппу и Брижит в Таладе. Помню не причину, а облегчение, которое испытала, когда дом опустел. В тот момент я сказала себе, что заговор удался, поскольку семья распадается. Похоже, наши внешние враги одновременно действовали «изнутри», но я ни с кем не поделилась своими соображениями!
Наступило лето, и я все еще лелеяла надежду поехать в Пилу с Дианой и Шарлем-Анри, а может, и с Амори, но это были иллюзии. Уже была запланирована продажа моей квартиры. Пока Диана проводила с нами каникулы, Франсуа и Амори уехали в Лондон, чтобы встретиться с Тилли. Франсуа ненадолго вернулся и объявил нам о грандиозном проекте, который они задумали. Я впервые узнала о фонде Blue Light. Идея принадлежала Тилли и человеку, о котором я уже кое-что слышала: Жак Гонсалес, знаменитый Жак, которого Гислен представила нам как начальника Тилли. По словам Филиппа, за этим псевдонимом скрывается испанский гранд, филантроп, ведущий скромный образ жизни в Париже. Его фонд уже финансировал различные благотворительные организации, в том числе в Китае. Как бы между прочим Франсуа предложил нам посмотреть в Сети на фото знаменитого Луи де ла Пезе, личного друга босса Тьерри. На снимке тот вручал крупный чек на строительство больницы. Следовательно, Шарль-Анри мог бы участвовать в создании больниц и обучать акушеров в южных странах, где их остро не хватает. Филипп будет заведовать связями с Китаем. Конечно, мне это показалось странным, но заговор против семьи Ведрин отошел на второй план. Шарль-Анри, очевидно, так сильно верил в это предприятие, что я не нашла в себе сил его разубедить.
После всех этих лет, проведенных в Мартеле, что-то во мне сломалось. Когда Шарль-Анри рассказывал о своем проекте, я не могла привести аргументы ни за, ни против, я со всем соглашалась, без малейших возражений. Внутренний голос, который становился все слабее, продолжал твердить, что мы сошли с ума, потеряли связь с реальностью. Состояние моего рассудка граничило с тем, что называют экстазом глубины[17]: замкнутость, потеря представления о ходе времени, все большая неспособность адекватно реагировать. Я видела, что мы не в силах «подняться на поверхность», в реальный мир, и больше ничему не могла помешать.
Состояние моего рассудка граничило с тем, что называют экстазом глубины: замкнутость, потеря представления о ходе времени, все большая неспособность адекватно реагировать. Я видела, что мы не в силах «подняться на поверхность», в реальный мир, и больше ничему не могла помешать.
В том году нас постепенно лишили всего или почти всего. Мы продали квартиру в Пиле, а затем и наш дом в Бордо. Этому я попыталась воспротивиться с помощью, казалось бы, неоспоримого аргумента:
– Куда мы отправимся, когда покинем Мартель? Когда захотим вернуться в Бордо.
Но в итоге я, как и раньше, выдала мужу доверенность, чтобы он подписал документы у нотариуса. По словам Тилли, я не должна выходить на улицу, так как больше остальных подвергаюсь опасности. Я не могла присутствовать ни при каких сделках по продаже своего имущества и не имела возможности никуда ездить. На самом деле Тилли считал меня слабым звеном. Поэтому он принимал все доступные меры предосторожности. Шарль-Анри не помнит ни наших споров, ни того, какое влияние его сестра оказала на это решение. Из денег, вырученных от продажи, мы должны были выплатить 200 тысяч евро, чтобы успокоить налоговую службу, а затем 150 тысяч, чтобы выкупить землю в Мартеле. Однако, когда мне отправили по факсу разбивку сумм с продажи, я обнаружила, что 150 тысяч евро уплыли к Тилли. Снова гнев, снова сопротивление… я не хотела подписывать этот документ, но Гислен встала на дыбы, как и моя свекровь. Я чувствовала себя одинокой и загнанной в угол. Меня поймали в ловушку. Ничего нового: я боюсь конфликтов, а когда гнев проходит, сдаюсь. Главный выгодоприобретатель этого дела, Тьерри Тилли, по-прежнему совершенно невидимый, не покидал Лондона. Сестра мужа оставалась его правой рукой, его распорядительницей, голосом хозяина. Всю нашу мебель, все вещи из дома в Кодеране и квартиры в Пиле Тилли отправил в Лондон, где они были постепенно распроданы без нашего ведома. Выручка досталась все тому же Тьерри. Всякий раз, когда реализовывался какой-то из наших объектов недвижимости, часть денег уходила налоговой службе, другая – Тилли. У нас оставалось все меньше средств на оплату повседневных счетов и помощь детям, на все вычеты, штрафы и налоги, которые обрушивались лавиной. Позже мы узнали, что денежные переводы, отправленные детям, были общипаны Тилли. Поэтому ребята жили практически в нищете, несмотря на изобретательность Гийеметты и Дианы.
Осенью в моей голове стала укореняться мысль о том, что, возможно, за нами и вправду охотятся. Как фермер Мартеля я состояла в местном кооперативе, в создание которого внес свой вклад мой свекор. Согласно условиям, я могла брать во временное пользование сельскохозяйственную технику, необходимую для сбора урожая, и оплачивала счета за ее аренду. Все сельхозработы в поместье выполнялись при посредничестве этого кооператива с первых дней его существования. Для этого мы открыли специальный счет в сельскохозяйственном банке Монфланкена. В хорошие годы мы сводили баланс, в плохие – вкладывали собственные деньги. И вот Тилли «взял взаймы» деньги с этого счета. «На десять недель. Сложные времена», – прокомментировал он. Но этот «фермерский заем», как он его назвал, не был возмещен осенью 2003 года, и я задолжала кооперативу около 7 тысяч евро, что для 50 гектаров угодий не так уж и много. Я знала других членов кооператива, чей долг был гораздо выше и не выплачивался дольше. Так вот, я никогда не опаздывала с оплатой, как и другие Ведрины до меня, но сейчас у меня не хватало денег. В другое время председатель кооператива, несомненно, позвонил бы мне, чтобы напомнить о моих долгах, – впрочем, возможно, он так и поступил, просто не смог дозвониться… Чек был бы выписан в ту же минуту. Я не назвала причину задержки, не попросила отсрочки. У меня была возможность взять ссуду у кооператива, но «у Тилли все под контролем». Кредиторы терпеть не могут молчаливых должников, с таких они требуют настойчивее и без проволочек.
Мы очень привязаны к земле. Вся моя жизнь, включая детство и юность, неотделима от жатвы, шума машин и запаха пшеницы, от мелких животных, выскакивающих из травы, когда приближается сенокосилка. И дело здесь не только в сентиментальности, это просто часть меня. Удовольствие взвешивать зерно или видеть тюки сена, уложенные на зиму, вселяло в меня уверенность. Управляя землями Мартеля, я всегда чувствовала, что вношу свой вклад в процветание этой семьи. Вот почему прибытие жандармов, сопровождавших грузовики с судебными приставами, которые приехали забрать наш урожай, стало для меня сильнейшей травмой, буквально физической, и это не фигура речи. Я была в Мартеле одна: Шарль-Анри находился в Бордо, остальные кто где – в Таладе, в Лондоне. Как сейчас вижу себя бегающей между жандармами и судебными приставами в попытке помешать забрать мой урожай, кричащей, что это немыслимо, что я могу выписать чек. Какое там! Теперь у меня нет даже чековой книжки, и в любом случае «слишком поздно», как сказали жандармы. Я звоню Гислен. Та сохраняет олимпийское спокойствие, которое выглядит явным безразличием. Она не осознает, что захват урожая подобен ране, нанесенной земле Мартеля, и это настоящий позор: на памяти рода Ведрин никогда не случалось ничего подобного. Она отвечает деловым и немного начальственным тоном человека, обладающего полномочиями:
– Тьерри это предвидел. Все будет в порядке.
Я кладу трубку, еще более обеспокоенная: если нападают на урожай, а значит, и на земли Мартеля, следовательно, реальная опасность существует. Опять же, в отличие от других, мы никогда не опаздывали с выплатой. Почему против нас применили столь радикальные меры?
Мы оказались в административном и финансовом лабиринте: неуплата налогов и крупных счетов вызвала лавину банковских запретов, предупреждений, уведомлений третьим лицам-держателям, обязательное налогообложение. Мы отчаянно не хотели уклоняться от налоговых обязательств, но, по словам Тилли, это был «стратегический и временный» шаг. Даже если я и умела распоряжаться своим имуществом прежде, сейчас моих знаний было недостаточно. Ни Шарль-Анри, ни я не справлялись со всеми этими разбирательствами и спорами. Такое произошло первый раз в жизни, мы не были к этому готовы.
Признав свою слабость, мы допустили, чтобы Тилли руководил нашими делами. Как он заявил, у него «привычка к проблемам такого рода». «Все обыкновеннее некуда!» Он объяснил Шарлю-Анри, что «поручит ведение дел Гийому, для которого это будет отличной практикой», а еще подключится его резервная команда! Мы позволили, чтобы все так и произошло, даже усмотрев в этом отличную перспективу для нашего сына! Казалось, сами мы не сможем дать детям такого шанса, и Гийом следовал приказам Тилли, наблюдая за судебными разбирательствами. Постепенно семья переложила на одного юного человека решение всех административных и юридических вопросов, включая трудности Гислен, Филиппа и Брижит. Тилли мешал взрослым играть свою роль. Меня потрясло, что он приказал Гийому представлять Гислен у нотариуса по делу о разводе с Жаном. В свою очередь, я осознавала, что последний, скорее всего, впредь будет испытывать неприязнь к моему сыну, хотя инициатором процесса была Гислен, не желавшая идти на эту встречу. Я не могла смириться с мыслью о том, что одного из моих детей отправляют воевать вместо взрослого. Измученный бесконечной сменой темпа, находясь под постоянным давлением, Гийом «подчинялся из страха и осознавая ответственность за результат», как заявила Гислен в своих показаниях. Бабушка, глубоко обеспокоенная проблемами дочери, подбадривала и благодарила Гийома за его помощь тете.
Признав свою слабость, мы допустили, чтобы Тилли руководил нашими делами. Как он заявил, у него «привычка к проблемам такого рода». «Все обыкновеннее некуда!»
Гийом вверил себя Тьерри Тилли, видел в нем родственную душу, опору и даже учителя. Этот человек неизменно находил ответ на любой вопрос, мог решить любую проблему – даже если это решение заключалось в игнорировании установок, которым необходимо следовать! Он знал все. Всегда был на шаг впереди! Тилли постарался внушить нам, что Гийому уготовано блестящее будущее и привилегированное место в социуме, на этот счет у меня не возникало сомнений. Позже я смогла проанализировать роль, которую Гийом выполнял при Тилли: «покорный слуга без намека на самостоятельность», как было сказано на судебном процессе.
В то время кое-кто из местных проявлял беспокойство, но большинство считало нас сумасшедшими, сомнительными личностями с явными ментальными проблемами. Об этом судачили зеваки, наблюдавшие за особняком с закрытыми ставнями, где, как все знали, проживало одиннадцать человек… в сельской местности встречаются подобные маргиналы, не желающие выходить на улицу, пресекающие любые попытки вторгнуться к себе в жилище и готовые швырнуть камень или пригрозить пистолетом тому, кто проявляет излишнее любопытство. Но мы отнюдь не маргиналы. Напротив, мы люди, когда-то имевшие отличную репутацию в Бордо, но ставшие местными «чудиками».