После Рождества Шарль-Анри и Диана возвращаются в Бордо. Гислен, наоборот, вместе с детьми переезжает в Мартель. Мать и дочь расстаются с мужьями. Этот двойной разрыв повергает их в неописуемо депрессивное состояние. Амори также живет в Мартеле, и, признаю, его присутствие и привязанность очень меня подбадривают, так как о том, чтобы вернуться в Бордо, не может идти и речи. Я по-прежнему не могу объяснить, как меня убедили остаться в этом старинном особняке – очаровательном летом и неудобном зимой, несмотря на все наши усовершенствования, – и тем более в столь невыносимой атмосфере. Несомненно, причина в бабушке, которая больше всех не хочет ехать в Бордо. Филипп, молодой пенсионер, также переселяется в Мартель с Брижит, вопреки их стремлению жить в Таладе. Почему Филипп и Гислен, у каждого из которых есть дом неподалеку, не возвращаются к себе? Задавать подобные вопросы было бы очень невежливо с моей стороны; я здесь в статусе гостьи. Они обязательно нашли бы подходящий ответ. Например, желание составить компанию бабушке и мне. Короче говоря, племя, собранное вокруг «матриарха», проводит зиму в Монфланкене. Что не перестает удивлять жителей деревни, но они не рискуют узнавать о ситуации в «замке».
Через несколько недель Гислен и Гийеметта решают съездить в Ниццу, чтобы расторгнуть брак молодой женщины. Накануне сестра мужа повелительным тоном, которым она с некоторых пор разговаривает со мной, приказывает записать на автоответчик сообщение о нашем отсутствии, не отвечать на звонки и не перезванивать. Отныне никто не сможет связаться со мной по телефону. Мать и дочь остаются в Ницце очень недолго: речь идет о том, чтобы окончательно уничтожить брак Гийеметты. Тьерри Тилли раздает приказы. Гислен подчиняется, как автомат. Она заходит так далеко, что подает в комиссариат заявление о том, что зять якобы угрожал ей ножом. «Это упростит их развод».
В течение всего этого времени Тилли остается невидимым, но его присутствие витает в воздухе. В конце концов Гислен признается: семейная перегруппировка произошла по его инициативе. Эти двое ежедневно обмениваются электронными письмами и звонками. Он дает ей рекомендации: не общаться с посторонними, не отвечать на телефон, никого не впускать – почтальонов, жандармов или родственников, – проверять мою почту. Многие письма никогда не дойдут до меня. По той же причине у нас нет горничной, нет помощницы по хозяйству в этом огромном доме, где я все беру на себя: готовку, уборку, стирку для восьми, десяти человек. Я домработница, и со мной к тому же плохо обращаются. Гислен объясняет, что мы остаемся вместе, чтобы противостоять нависшей над нами невидимой угрозе; пока информации недостаточно, но вскоре Тилли предоставит исчерпывающие сведения. В сознании Гислен и Филиппа мы переживаем нечто вроде обороны крепости. Поэтому Филипп, который любит повторять, что у него душа солдата, чувствует себя как рыба в воде. Тилли сумел погладить его по шерстке: «Филипп! Вы, прошедший войну в Алжире, единственный, кто понимает, что я говорю».
Филипп посвящает все свое время электронным играм. Брижит без конца вяжет. Гислен составляет компанию в гостиной бабушке, а та вышивает скатерть для Тилли! Милости, которых до сих пор удостаивались лишь ее дети, и поступок, яснее ясного свидетельствующий об отведенном ему отныне месте. Что касается Амори, то он помогает мне и всячески развлекает, с ним я могу расслабиться. Но он так же мало, как и я, или почти так же мало, знает о происходящем. При этом я прекрасно вижу, что сестра мужа и ее брат заняты чем-то непонятным. Особенно Гислен, но мы почти не разговариваем друг с другом. Иногда я пробую наладить контакт, прихожу почитать в гостиную у камина. Свекровь принадлежит к тому поколению, которое никогда не сидит сложа руки: она вышивает, вяжет, шьет. Чтение в ее глазах – это обыкновенная лень, и она дает мне это понять. Я покидаю общие комнаты и уединяюсь в своей, что тоже воспринимается крайне отрицательно. Что я там затеваю? Ничего. Разве что снова и снова пережевываю абсурдность своего положения и поведения членов семьи Ведрин.
Проходят недели, и бабушке становится все труднее вышивать. Катаракта оказывает свое действие. Она жалуется, что видит «решетки» перед глазами. Гислен отвечает ей, что сама ночью заметила на деревьях яркие лучи. Как объяснил Тьерри, враги хотят вывести нас из равновесия с помощью лазера. Как можно купиться на подобную ерунду? Бабушка верит и расстраивается. Вскоре для нее это становится навязчивой идеей. Я предпочитаю молчать. В выходные рассказываю все Шарлю-Анри, который тщетно пытается успокоить мать и сестру.
– Нельзя верить подобным вещам! Хватит глупить!
– Все не так просто. Будь осторожен! – отвечают они ему. – Ты слишком беспечен! Ты ничего не понимаешь!
В итоге он заставляет меня подписать бумаги, согласно которым я обязуюсь продать все свои финансовые активы. Мне это не кажется правильным, но Шарль-Анри настаивает. Чувствую, что он сам находится под давлением.
В итоге он заставляет меня подписать бумаги, согласно которым я обязуюсь продать все свои финансовые активы. Мне это не кажется правильным, но Шарль-Анри настаивает. Чувствую, что он сам находится под давлением.
Я умоляю его рассказать, что случилось: здесь, наедине с опостылевшей мне Гислен и ее матерью, жизнь напоминает бег по замкнутому кругу. К тому же я чувствую, как он сам напряжен. Но разговор не клеится. Шарль-Анри уверяет, что все в порядке. Просто сумасшедшая нагрузка на работе и финансовые сложности в фирме, но они скоро разрешатся. То, что у мужа впервые за многие годы возникли проблемы с деньгами, беспокоит меня гораздо больше, чем лазерные лучи в саду! Он утверждает, что ему и его партнеру необходимо вложить средства в модернизацию фирмы, и я принимаю такое объяснение. Почему, несмотря на доверие, которое я испытываю к мужу, меня терзают сомнения и дурные предчувствия?
Вечером, после его отъезда, я пытаюсь разобраться в причинах непонятного поведения Гислен, ее дочери и бабушки, которые вынуждают нас вести жизнь затворников. Размышляю о Филиппе и Брижит, чье беспокойство весьма ощутимо. Анализирую отношение Шарля-Анри ко всему происходящему – оно выглядит все более загадочным и странным. Все указывает на то, что они опасаются чего-то серьезного. Чего-то, о чем я абсолютно ничего не знаю.
Приказы Тьерри Тилли сводятся к защите от преследования: однажды нам рекомендуют закрыть все ставни и жить при электрическом свете. Проходит несколько дней. Гислен получает электронное письмо: опасность миновала. Нам можно открыть ставни, но в сад выходить нельзя. В то же время необходимо пополнять запасы продуктов – этим занимаются Филипп и Гислен. Время от времени посылают меня, но никогда в одиночку. Когда и как это произойдет, решает золовка. Также она единолично распоряжается телефоном; никто, кроме нее, не имеет права отвечать на звонки, которые, правда, раздаются очень редко. Деревенские жители видят, как мы проходим мимо, всегда парами, отчужденные, неприветливые, вопреки привычкам де Ведрин, и ничего не понимают. Почта тоже контролируется. Я часто пишу Гийому, но у меня нет его адреса – тоже «из соображений безопасности». Те из нас, кто выбирается в Париж, получают письма на предъявителя. Но, к своему удивлению, я так и не дождусь ответа на свои послания.
– Нет, – неизменно говорят мне, – для тебя ничего не приходило.
Иногда я впадаю в ярость и заявляю, что все это полнейшее безумие и мы катимся к гибели.
Тогда атмосфера вокруг меня коренным образом меняется. Кто-то становится очень добр ко мне, кто-то мягко уговаривает:
– То, что ты срываешься, совершенно нормально! Это очень тяжело, бедная Кристина!
Амори поручается операция «разговор и утешение». Диана и Гийом получают от Тьерри приказ черкнуть мне несколько успокаивающих строк. Поэтому я нахожу в своем электронном ящике короткое послание: «Мама, держись, мы любим тебя, гордимся. Скоро приедем повидаться, с нами все хорошо». Эти слова утешают, мои глаза увлажняются от слез, и все идет своим чередом.
Правда, не всегда все гладко… Однажды я вижу сообщение о том, что моя квартира в Пиле сдана внаем родителям Тьерри. Я задыхаюсь от возмущения. Кому могла прийти в голову такая мысль? Мэтру Винсенту Давиду? Гислен? Нет, без сомнения, Тилли… Я в ярости, но согласна оказать услугу ради общих интересов. Муж недооценивает происходящее.
Гислен же пожимает плечами. Она всячески дает понять, что хотя я и являюсь владелицей Мартеля, но ничего там не решаю, даже в отношении своей собственности. Родители Тилли приезжают в Мартель, чтобы поблагодарить меня. Они кажутся добрыми и простыми людьми, ни капли не похожими на женщину-ребенка и боевого водолаза-разведчика, сотрудника секретной службы, какими их описал Тилли. Но я не заостряю на этом внимание. У меня складывается впечатление, что присутствие Тилли становится все более и более всеобъемлющим. На ум приходит сравнение: рак! И я недалека от истины. Подрывная работа Тилли совершалась коварно, как инфильтрирующая опухоль, которая, будучи обнаруженной, уже успела нанести непоправимый ущерб.
Подрывная работа Тилли совершалась коварно, как инфильтрирующая опухоль, которая, будучи обнаруженной, уже успела нанести непоправимый ущерб.
Шарль-Анри и Диана приезжают каждые выходные. Моя дочь – любящая, веселая, забавная – рассказывает мне о своей жизни ученицы старших классов и заверяет, что ведет себя разумно, правильно питается, не слишком много гуляет. Для меня это настоящий глоток свежего воздуха! Шарль-Анри расспрашивает о моей жизни в Мартеле и подтверждает, что в Бордо все в порядке. Я рассказываю ему о почте. Он говорит мне, что тоже не получает писем. Это нормально.
– Нет, – возражаю я, – это ненормально.
Отныне важная корреспонденция доставляется по другим каналам. В июне Диана блестяще сдает экзамен по французскому. Она очень горда собой и уверена в собственных силах. Думаю, с таким багажом знаний дочь спокойно справится с выпускным экзаменом. И вдруг сюрприз: Тилли приглашает нас в Лондон. Я настаиваю на том, чтобы Шарль-Анри согласился. Мне хочется не только покинуть Мартель, но и узнать больше о наших капиталовложениях. И потом, у меня возникает еще одна мысль, о которой я ничего не говорю мужу: именно Тилли первым рассказал ему о заговоре и угрозах, похоже, он в курсе всего. Я еду в Лондон, преисполненная решимости получить детальные разъяснения по этому делу и понять, чего нам следует ожидать.
Тилли забронировал нам номер в прекрасном отеле «Челси». Туда он и является на встречу. В безупречно сшитом синем костюме, в галстуке, заправленном под тонкий кашемировый свитер, и в плаще от Burberry Тилли запросто может сойти за англичанина из Сити. Джессика, очень симпатичная яркая брюнетка, выше и моложе его. Они производят впечатление счастливой пары, веселой и жизнерадостной. Тьерри оказывается общительным, хорошо воспитанным и подкованным в вопросах истории. Он потчует нас всевозможными байками. Рассказывает о своем детстве, о матери, родившей его в юном возрасте, о постоянных отлучках отца. По его словам, он учился в Сен-Сире, так как происходит из семьи военных, но позже отдал предпочтение бизнес-праву…
Этот обаятельный мужчина совершенно не похож на представителя компании Presswell, приезжавшего в Бордо за нашими первыми чеками! Добрый друг, который развлекает разговорами, предлагает разнообразный культурный досуг, но затем внезапно нас покидает. Он перегружен работой, однако Джессика полностью в нашем распоряжении. Ей хочется показать нам Лондон, сводить на выставку Вермеера. Мы беседуем о детях – их переезде и новой жизни в столице Великобритании – так, будто давно знакомы. Вечером встречаемся с Тьерри и вместе ужинаем. Поездка длится всего пару дней. За это время ни разу не поднимаются вопросы безопасности: мы гуляем свободно, никто нас не преследует. И вот между делом я сообщаю Шарлю-Анри, что хотела бы получить от Тьерри некоторые подробности, касающиеся заговора против нашей семьи. На этот раз меня не устроят отговорки из серии «Я ничего не могу вам сказать!». Шарль-Анри говорит усталым серьезным тоном, столь нехарактерным для него:
– До сих пор я делал все, чтобы защитить тебя, чтобы хранить твой покой и не причинять еще больших страданий. Тебе действительно нужно знать подробности? Ты прекрасно видела результаты: все, что произошло за последние два года в Бордо и Мартеле. Правда в том, что, определенно, есть люди, ополчившиеся против нас. Пока все не так плохо. Мне приводили гораздо худшие примеры. Главное – держаться, и чем меньше ты будешь знать, тем лучше для тебя…
Я настаиваю, мне достаточно лет, чтобы во всем разобраться:
– Тилли постоянно говорит о масонах! У тебя должно быть ясное представление, кто за всем этим стоит!
Шарль-Анри удрученно смотрит на меня, а затем признается:
– Я знаю не больше, чем ты. Этим занимаются службы Тилли. С одной стороны, ведется расследование, с другой – мы под защитой, поэтому лучше об этом не распространяться.
Это явно только часть правды. Усталость и напряжение Шарля-Анри свидетельствуют о чем-то серьезном. Но мне не хочется ему докучать. Я говорю, что люблю его и мне трудно видеть его таким измученным. Он улыбается.
– Знаешь, возможность положиться на тебя – это уже очень важно. Главное – быть вместе!
Я в смятении, в глубине души решаю быть начеку по возвращении во Францию. Но сама мысль об осторожности приводит меня в замешательство: чего-то остерегаться в Мартеле? Это значит запереться, никому ничего не рассказывать? Вопрос, на который у меня нет ответа.
Наши капиталовложения мы больше не обсуждаем. Безусловно, воспитанные люди считают неприличным напоминать о деньгах, но Тилли с женой приходят без приглашения каждый вечер, и все наши совместные поездки оплачивает Шарль-Анри. Одним словом, мы в гостях, но все равно должны везде раскошеливаться. Когда я заикаюсь об этом в конце нашего визита, Шарль-Анри отмахивается, упрекая меня в меркантильности. Неужели я так зациклена на деньгах? Чувствую себя скупердяйкой, но все равно повторяю свои предостережения. Впрочем, доброжелательность Джессики, уравновешивающая неприятные черты характера ее мужа, немного успокаивает. После нас в Лондон приезжают Филипп и Брижит и проводят там столько же времени. Тьерри нагружает их подарками для всех, включая бабушку.
В конце августа Тьерри советует Шарлю-Анри отправить Диану в Пуатье. Там есть отличный частный пансион – средняя школа Христианского союза Сен-Шамон. Его службы провели расследование: с одной стороны, он опасается, что в Бордо нашей дочери может грозить опасность, с другой – это заведение вне каких бы то ни было подозрений. По его словам, Диане не следует оставаться в Бордо одной. Это выглядит логично, но ни на секунду не допускается мысль о том, что мы могли бы вернуться домой. Диана, которая, кстати, не в восторге от этого предложения, вынуждена подчиниться. Я везу дочь в Пуатье и оставляю ее там в слезах – это место вполне достойное, хотя, возможно, и не слишком очевидный для меня выбор. Школа-интернат потребует от нашей девочки больших эмоциональных затрат, хотя сегодня, полагаю, у нее остались хорошие воспоминания об этом заведении.
По дороге назад я подвожу итоги. Теперь дочь далеко от меня, и это злит. Амори снова уехал в Лондон, и неизвестно, в каких условиях он там существует. Мои письма Гийому остаются без ответа, если не считать сообщений, которые он передает через Гислен. Шарль-Анри выглядит измученным, и я упорствую в желании разузнать, какому давлению он подвергается. Что же касается Филиппа, то всякий раз, когда он – довольно редко – сомневается в приказах Тилли или в рассуждениях Гислен, Брижит призывает его к порядку. Нашу семью раздирают разногласия, но мы их замалчиваем – клан де Ведрин всегда был сильнее, когда действовал заодно. Стоит возникнуть угрозе, и мы сплачиваем ряды. Обязанность жить в клане даже вселит в некоторых из нас надежду на то, что буря миновала. Например, понимая, что у Гислен трудности, Шарль-Анри выплатит долг сестры за коктейльную вечеринку по случаю свадьбы Гийеметты, а Филипп и Гийом помогут ей покрыть часть налогов.
Нашу семью раздирают разногласия, но мы их замалчиваем – клан де Ведрин всегда был сильнее, когда действовал заодно. Стоит возникнуть угрозе, и мы сплачиваем ряды.
В конце сентября Жан Маршан подает иск против бывшей жены за злоупотребление общественным имуществом: в 2001 году из кассы музыкального фестиваля в Гиени пропало 180 тысяч франков, а Гислен была казначеем. Узнав об этом, она рвет и мечет:
– Этот мерзавец, без конца мне изменявший и собиравшийся меня бросить, теперь уничтожает нас. Он и дальше будет все рушить!
Очевидно, Гислен не думала, что Жан зайдет так далеко. Она ошарашена:
– Я собираюсь поговорить об этом с Тьерри, он все уладит.
Мы же, ничего не знавшие о финансовых делах фестиваля, потрясены. Что все-таки там произошло?
Подходит к концу 2002 год, но наш образ жизни в Мартеле остается прежним.