Лев Толстой приехал на Кавказ молодым человеком, чтобы начать военную службу и, как он надеялся, найти себя. Весной 1851 года 22‐летний граф Толстой, оставив беспокойную московско-петербургскую жизнь, отправился с братом-офицером на юг. Дорога была трудной и живописной: на лошадях доехали до Саратова, сплавились на лодке по Волге до Астрахани, а оттуда проселками добрались до станицы Старогладовской у подножия Большого Кавказа. Молодого Толстого заворожили величественные пейзажи: бескрайняя степь сменялась горными хребтами, снежные вершины блистали на горизонте. «Путешествие на Кавказ было для меня идеей, внушенной свыше», писал Толстой, признавая, что этот путь как будто был предначертан судьбой. Вскоре он поселился в казачьей станице на Тереке и начал новую жизнь – простую, суровую и полную вдохновения.

Первое время Кавказ не произвел на Толстого «громкого» впечатления – по крайней мере, так он скромно сообщал в письмах родным. Но чем дальше, тем глубже проникал он в дух края. Жизнь среди горцев и казаков, вдали от столичной суеты, пробудила в нем мощный творческий импульс. Здесь родились его первые литературные опыты – повести «Набег» и «Рубка леса», а позднее повесть «Казаки», основанные на личных наблюдениях. «Дикие казачьи и кавказские селения стали колыбелью первых произведений Толстого. Великолепные картины природы Северного Кавказа – горы, река Терек – в их первозданной простоте вдохновенно питали воображение молодого гения», – отмечают исследователи. Толстой подружился с местными жителями, учился у них меткой стрельбе и простой мудрости. Кавказское солнце, пахнущие полынью степи и снежные пики казались ему живой декорацией к вечным вопросам жизни и смерти, которые он начал задумчиво ставить перед собой. В дневнике того периода Толстой записал откровение: увидев однажды издалека синюю ленту Терека и гряду гор, он ощутил, как «торжественный внутренний голос сказал: вот оно, началось…» – и все прежние мелочи отошли на задний план. В душе зародилось новое понимание смысла жизни.

Толстой бывал и в самой Грузии: осенью 1851 года его командировали в Тифлис, где он провел несколько месяцев, общаясь с офицерами штаба и местной знатью. Юный граф посещал балы у наместника князя Воронцова, знакомился с грузинскими князьями, слушал грузинские песни. Тифлис покорил его своей контрастной красотой – переплетающимися улочками Старого города, громкими базарами и вечерними огнями на набережной Куры. После сурового фронтира это был почти курорт. Однако недолго Толстой наслаждался городским комфортом – уже в начале 1852 года он вернулся к своему полку на линию боевого столкновения с горцами. Грузия же осталась в его памяти как приветливая гавань посреди бушующей кавказской войны. Спустя годы Толстой в своем великом рассказе «Хаджи Мурат» описал эпизоды из жизни Тифлиса того времени и фигуру грузинского князя, замешанного в большой политической игре, – эти страницы стали редким отражением Грузии в его позднем творчестве. Но главное наследие кавказского периода – это духовные искания, что начались под небом Кавказа. «Простота и величие кавказской природы в один гармоничный узел связали все впечатления Толстого того времени и указали грядущему гению его путь – стремление к идеалу, поиск правды и смысла жизни». Грузия и весь Кавказ пробудили в Толстом мыслителя и художника, каким его узнал целый мир.