Три с половиной дня спустя.

– Где она? – реву я, влетая в двери зала совещаний. – Где, *****, она?

– Спокойно, здоровяк, – говорит Грейсон, вставая с кресла за длинным столом из красного дерева. Он поднимает руки с извиняющейся улыбкой. За столом сидят еще десять человек; некоторых из них сразу узнаю, а парочку – нет.

Но этого мерзкого урода, Томаса Аквината, главу группы по Допросу Особо Важных Задержанных, нельзя не узнать.

Грейсон стремительно преграждает мне дорогу, когда я с диким рыком бросаюсь в его сторону.

– Деклан. Да остынь ты, мать твою!

Он пытается сдержать меня, отпихивает и тащит назад со всей своей недюжинной силой, но у меня в венах уже бушует демон ярости, жаждущий крови. И ничто на свете не способно меня остановить.

Отталкиваю Грейсона и заезжаю Томасу по лицу.

Он с ором опрокидывается назад вместе с креслом, задрав ноги. Гулко ударяется об пол зала совещаний, переворачивается набок, а потом начинает копошиться на полу, перебирая ногами и пытаясь встать на четвереньки, чтобы уползти. Мерзкий таракан.

Прежде чем я успеваю дать ему по почкам, меня скручивают уже трое.

Затем опрокидывают на пол. Через несколько секунд я снова на ногах и с твердым намерением выбить из их босса дух.

Резко останавливаюсь, когда оставшиеся за столом люди – тоже вскочившие на ноги – достают из пиджаков пистолеты и направляют на меня.

– Всем успокоиться! – призывает Грейсон, подняв руки. – Он друг! Уберите оружие! Это приказ!

Мужчины неохотно ему подчиняются.

Он как всегда. Чертов миротворец.

Задыхаясь от ярости, я тычу в него пальцем:

– Это твоих рук дело. Если я найду на ней хоть одну царапину, хоть малейший синяк, я убью тебя и твоего вонючего босса.

Человек, о котором идет речь, все еще пытается подняться на ноги. Он хватается за край стола переговоров как за спасательный круг. Потом выпучивается на меня до такой степени, что у него все белки видно, и держится за кровоточащий нос.

– Я запрячу тебя в тюрьму, ты, маньяк! – визжит он. – Ты не можешь являться сюда и нападать на членов федерального правительства!

– Могу, и уже это сделал. Если ты сейчас не заткнешь свою пасть, я сделаю чего похуже. Где она?

– Она в камере, – говорит Грейсон тоном, который якобы должен быть успокаивающим. На самом деле звучит так, будто царапают ногтями по грифельной доске.

– В камере? – грохочу я, окончательно выходя из себя. – Вы поместили мою женщину в чертову камеру?

– С ней все в порядке. На самом деле, прямо сейчас она спит. Понятно? Успокойся, братан. Просто успокойся.

– Ты своего «братана» знаешь куда себе засунь, предатель?! О чем ты вообще думал, когда решил забрать ее? Да я чуть из ума не выжил!

– Знаю, и я извиняюсь. Но мы только так могли ее проверить. Заранее сообщать тебе было нельзя. Ты знаешь правила.

Проверить ее? Господи боже. Охренеть.

– Я сказал, что ее потенциально можно взять сотрудником. Потенциально! Я не давал тебе зеленый свет!

Он пожимает плечами, виновато потупив глаза.

– Я сказал, что выдвину этот вопрос на рассмотрение. Так захотели на верхушке. Зато теперь мы знаем.

Медленно, с трудом набирая воздух в легкие, я стискиваю руки в кулаки и пытаюсь сдержать смертоносные позывы, которые будят во мне желание непрерывно бить его по лицу, пока оно не превратится в фарш.

– Что вы знаете? О чем ты говоришь?

– Он говорит о твоей маленькой подружке! – орет Томас, который все еще стоит на полу на коленях. – Она такая же сумасшедшая, как и ты!

Тычу в него пальцем, и глаза у меня застилает кровью:

– Скажи это еще раз. Вперед. Назови ее сумасшедшей еще раз.

– Он имеет в виду, – успокаивающе говорит Грейсон, опуская ладонь на мою протянутую руку, – что она прошла проверку блестяще.

Опускаю руку. Когда я молча пялюсь на него, он кивает.

– Она отказывалась признавать, что вообще тебя знает, даже когда мы показали ей фотографии.

– Фотографии?

– Не надо так ощетиниваться. Ты знаешь, как это работает. Ты хочешь слушать меня дальше или хочешь продолжать разыгрывать разъяренную гориллу?

– Можешь рассказать мне по дороге туда, где вы ее держите. И бог свидетель…

– Я в курсе, – сухо перебивает он. – Если на ней будет малейший синяк, ты меня убьешь. Вас понял.

Грейсон направляется к двери, зная, что я иду за ним. Выходя из комнаты, замечаю, что у одного из мужчин, тыкавших в меня пушкой, по синяку под каждым глазом, а на распухшей переносице – белая полоска пластыря.

Ох, детка. Моя яростная маленькая львица. Потерпи еще немного, я уже иду.

Мы проходим по лабиринтам коридоров, и наши шаги эхом отражаются от стен. Мимо проходят морпехи в форме и кивают. Затем заходим в лифт, спускаемся вниз и оказываемся в небольшом помещении с видом на грузовой отсек судна.

Это обширное пространство. Три этажа укрепленных сталью стен длиной в футбольное поле. Большую часть пола занимают металлические контейнеры для перевозки с белыми цифрами и буквами на крышке и по бокам.

– Она в С‐9, – говорит Грейсон, показывая на красный контейнер без окошек.

– Я убью тебя за это.

– Слушай, ты же знаешь, не я принимаю решения. Ты начинаешь говорить о том, чтобы взять кого-то в сотрудники, – колесики начинают крутиться.

– Почему ты ждал почти четыре чертовых дня, прежде чем сказать, где вы ее держите?

– Стандартная процедура. Большинство людей раскалывается во время допроса при поступлении. Тех, кто проходит через это, изолируют без еды и воды на семьдесят два часа, чтобы проверить, не сломаются ли. А ломаются практически всегда.

– Без еды и воды?

Он поворачивается ко мне с полуулыбкой.

– Ты сейчас не о том думаешь, Дек. Она настоящий кремень. Совершенно непробиваемая. Она даже не дрогнула.

– Я бы мог сам тебе это сказать, чертов недоумок.

– Она сломала Клиффу нос, когда ее только привезли. А еще свалила Аквината с ног, пнув его в колено во время допроса. Замдиректора очень впечатлен.

Грейсон снимает трубку с рычага, висящего на стене, и нажимает на кнопку.

– Освободите С‐9. Началось оформление документов.

Какое-то время он слушает, потом отвечает:

– Вас понял, – и вешает трубку.

Затем поворачивается ко мне.

– Это займет некоторое время. Они ее помоют, проведут беседу, дадут что-нибудь поесть. А потом она полностью твоя.

Я смотрю на это кладбище грузовых контейнеров с таким ощущением, будто мое сердце придавило тысячью мешков с песком.

– Она никогда мне этого простит.

– Да простит.

Он говорит очень уверенно. Бросаю в его сторону скептический взгляд. Грейсон улыбается в ответ.

– Женщина никогда не будет так заступаться за мужчину, только если это не истинная любовь, братан. Просто дай ей немного выдохнуть, когда вы вернетесь домой. Она остынет.

В ответ я только бормочу:

– Еще раз назовешь меня «братаном»… – хотя на самом деле думаю о тех двух словах, которые он произнес прямо перед этим.

Только одно известно наверняка. Если она меня не любит, я очень скоро об этом узнаю.

Ровно в тот момент, когда она всадит нож мне в грудь.