Когда я захожу в дом, уже поздно. Почти три часа ночи. Я ожидаю застать Слоан в постели, но на самом деле она сидит, свернувшись, на диване, с бокалом вина, в комнате с огромным телевизором. На кофейном столике стоят две винные бутылки – одна пустая, другая полная на четверть.

Телевизор настроен на двадцатичетырехчасовой новостной канал.

Она меня не замечает. Я стою и наблюдаю, как она отхлебывает из бокала и вгрызается в заусенец на большом пальце. Она выглядит уставшей. Вымотанной. Взвинченной от постоянной тревоги.

Меня пронзает укол вины. Все же к лучшему, что я не звонил.

Не то чтобы это было просто.

За все время отсутствия она ни на секунду не выходила у меня из головы. Если бы вызывало сомнения, что она вызвала у меня помешательство, то три дня разлуки поставили бы в этом вопросе жирную точку – четкую, как удар тесака.

Схватив пульт, Слоан начинает переключать каналы, изредка останавливаясь буквально на секунду, прежде чем перейти к следующему. Она что-то ищет.

Я знаю что.

– Попробуй Си-эн-эн. Они любят всякую кровавую дичь.

Слоан вскакивает на ноги, уронив бокал с каберне на пол. Вино разливается по кремовому ковру, оставляя пятна, похожие на брызги крови из перерезанной яремной вены.

– Ты жив, – меня буравит ее дикий немигающий взгляд. Ее руки сжаты в кулаки.

– Всегда поражает твоя наблюдательность.

Ее глаза вспыхивают.

– Не смей изображать легкомыслие! Не смей строить из себя весельчака!

Она показывает пальцем на диван:

– Я сидела тут три чертовых дня и слушала репортажи про убитых гангстеров. Три. Дня. Ты хоть представляешь, чего я натерпелась?! Почему ты не позвонил? Где ты, мать твою, был?

С каждым вопросом ее голос становится громче и злее.

Это не должно меня радовать, но радует. Я счастлив настолько, что готов взлететь.

– Работал, – я смотрю на телевизор, потом снова на нее.

Вижу, что она поняла, когда с ее лица сходит вся краска.

– Ты… Ты…

– Тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь, – тихо произношу.

Слоан закрывает глаза и качает головой.

– А теперь ты цитируешь Сунь-Цзы, – с горькой иронией говорит она. – Как будто это что-то объясняет.

– Просто проверяю твой выдающийся интеллект. Ты справилась. На этот раз.

Ее глаза округляются. Яростный взгляд буравит меня настолько, что я еле сдерживаю улыбку.

– Какого ***, Деклан?

Облокачиваюсь на стену и складываю руки на груди.

– Ты чересчур много ругаешься, подруга, даже по твоим меркам. Что такое?

Я даю своей улыбке развернуться на лице, как змее, расправляющей кольца.

– Только не говори, что скучала по мне.

Воздух вокруг нее дрожит от гнева, граничащего с безумием. Мне кажется, что у нее сейчас глаза вылезут из орбит. Передо мной будто стоит Чарльз Мэнсон, а не молодая женщина.

Она подходит прямо ко мне и залепляет мне громкую пощечину.

Когда у меня перестает кружиться голова, я смотрю на нее и ухмыляюсь.

– Как ты смеешь мне лыбиться, сукин ты сын?!

– Это риторический вопрос? Я думал, ты их не любишь.

– Я сидела тут и думала, что ты мертв!

– Нет, я – нет. В отличие от глав всех остальных синдикатов. Кроме Казимира. Я оставил его в живых, потому что ты меня попросила.

Она вдыхает так глубоко и громко, будто тонет. Ее лицо искажается и краснеет.

Кажется, у нее не остается вариантов, что еще сделать, кроме как снова ударить меня по лицу.

Хватаю ее и целую изо всех сил.

– Ты ублюдок! Я ненавижу тебя! Ненавижу! – кричит Слоан со слезами на глазах.

– Знаю, детка, – посмеиваясь, прижимаю ее к себе. – Ты ненавидишь меня до глубины души. Но ты без ума от меня. Ты так в меня влюблена, что разрыдалась, как только узнала, что я в живых.

Всхлипывая, она бьет меня кулаком в грудь.

– Милая девочка. Моя яростная маленькая королева-львица. Дай мне свой рот, – шепчу ей на ухо.

Слоан поскуливает сквозь слезы, когда я ее целую, и вцепляется в меня так, будто никогда больше не отпустит.

Я никогда в жизни не был счастливее, чем сейчас.

Так продолжается до тех пор, пока она меня не отталкивает. Затем разворачивается и уходит, схватившись руками за голову и отчаянно рыча.

Остается лишь наблюдать, как Слоан ходит кругами по комнате, глубоко вдыхая, а потом медленно выдыхая. Она утирает щеки дрожащими пальцами и продолжает нарезать круги. Спустя некоторое время самообладание к ней возвращается.

– Спасибо тебе за Казимира. И в жопу иди за то, что ушел, ничего не сказав. Больше никогда со мной так не делай.

– Не буду.

– Хорошо. Господи боже, мне кажется, у меня сейчас инфаркт случится. И что теперь будет?

– Теперь я буду ждать звонка от парня твоей подружки с предложением сесть за стол переговоров и обсудить прекращение огня.

– Откуда ты знаешь, что он позвонит?

– Это единственный способ встретиться со мной наедине и попытаться убить.

Выдержав паузу, она говорит:

– И так теперь будет всегда, да?

– Ага. Такова жизнь. Война. Смерть. Убей или будешь убит. Теперь ты понимаешь, почему я все время в таком хорошем настроении.

В ее взгляде мольба.

– Давай без сарказма. Сейчас я к сарказму не готова. Просто скажи мне прямо. Он собирается убить тебя?

Я цокаю языком.

– Что вы так боязливы, маловерные?

– Процитируй мне Библию еще раз, и увидишь, что случится с твоими передними зубами.

– Он не убьет меня.

Ее глаза недоверчиво щурятся.

– Есть веская причина этого не делать.

– Какая?

– Натали никогда не простит ему, если он убьет любовь всей твоей жизни.

Она морщит нос, обдумывая мои слова.

– А с чего Натали думать, что ты – любовь всей моей жизни?

– Ты ей сама об этом сообщишь.

Брови на ее лице удивленно ползут вверх.

– Извини, я, наверное, ослышалась. Ты серьезно предложил мне сказать своей лучшей подруге, что ты, – она окидывает меня взглядом с ног до головы, – любовь всей моей жизни?

– Все так.

– То есть ты хочешь, чтобы я ей соврала.

Наклоняю голову и смотрю на нее из-под полуопущенных век.

– Можешь сверлить меня взглядом сколько угодно, гангстер, но это она любовь всей моей жизни.

Меня не было три дня, и она уже забыла, с кем имеет дело.

– Понятно. То есть ты хочешь, чтобы Казимир отрезал мне яйца и толкал мне их в глотку, пока я не задохнусь?

С ее лица резко пропадает краска.

– Это их фишка. Русские любят драматизировать.

– Ты меня шантажируешь. Это эмоциональный шантаж!

– Так и есть. Я не очень хороший человек. Упс!

Слоан упирает руки в боки и смотрит на меня сверху вниз, как на кривозубого крестьянина с гнойниками на лице.

– Ну, очень жаль. Я не буду этого делать. Если ты не можешь выжить без моей помощи, значит, ты не тот безжалостный гангстер, за которого я тебя держала.

Ох, как же мне хочется отшлепать ее симпатичный зад, пока она не завизжит.

Но ей это понравится, так что пока не стоит.

Остается пожать плечами и молча покинуть комнату.

Она идет за мной по пятам.

– Что ты хочешь этим сказать? Куда ты идешь?

– Спать.

Я иду в спальню, и ее ярость реет за моей спиной как ядовитое облако. В большой ванной скидываю обувь, раздеваюсь и встаю под душ.

Несколько секунд стою под мощными струями с закрытыми глазами, ощущая, как горячая вода бежит по моей коже. Слоан выжидает у двери, и ее кипучий гнев можно почувствовать даже через стекло.

– Я не стану говорить ей, что ты любовь всей моей жизни.

– Я понял.

– И я знаю, что тебе это на самом деле не нужно. Ты просто этого хочешь. Ты снова пытаешься заставить меня сказать о своих чувствах к тебе, вот и все.

– Если ты так считаешь.

– Именно так я и считаю.

– Ясно. Ну тогда все.

– Все.

Не обращая на нее внимания, беру кусок мыла и тру грудь. Не торопясь моюсь, намыливаю руки, грудь, живот. Потом смываю пену, разворачиваюсь, запрокидываю голову и подставляю ее под горячие струи.

Ее вожделеющий взгляд бродит по моему телу.

– Выпендрежник, – бормочет она.

– Тащи сюда свою задницу, женщина.

– Пф-ф-ф.

– Сейчас же.

– Я тебе не терьер. Ты не можешь просто раздавать команды…

Эта стервозная тирада прерывается, когда я открываю дверь и затаскиваю ее, полностью одетую, в душ.

Прижимаю ее к стене, фиксирую запястья у нее над головой и накидываюсь на ее рот, целуя жадно и яростно.

Она изголодалась так же, как и я. Слоан целует меня в ответ, будто это последние ее минуты на земле.

В лихорадочной спешке мы избавляемся от ее одежды. Она наполовину промокла и липнет к коже, но это не сильно нас задерживает.

– Тампон?

– Нет. Месячные закончились.

Я приподнимаю ее и прижимаю спиной к стене. Ее ноги обвивают меня за талию.

– Черт, детка. Скорее.

– Да… Ох… Так…

Вхожу внутрь с глубоким гортанным рыком, который эхом отдается от стен. Она выгибает спину с тихим стоном. Ее ногти впиваются мне в плечи.

Я трахаю ее, впечатывая в стену душевой, и вода брызжет во все стороны, пока Слоан не выкрикивает:

– Господи, я уже! Я почти! Деклан, о…

Ее киска конвульсивно смыкается на моем члене. Мне будто наяривают, держа в крепком кулаке.

Целую ее, когда кончаю, и запускаю язык в самое горло. Мои руки стискивают ее задницу, мои бедра горят, а сердце пылает.

Плевать, если она не признает, что я любовь всей ее жизни. Плевать, если она вообще никогда больше ничего не скажет о своих чувствах.

Никакие слова не могут сравниться с этим.

Мы оба, задыхаясь и дрожа, опускаемся на пол. Ее голова склоняется мне на плечо.

– Ты на втором месте после Нат. С большим отрывом. Придурок, – шепчет она.

Моя грудь готова взорваться. Из нее вырывается смех лишь затем, чтобы как-то выплеснуть эмоции.

Отрываюсь от нее, поднимаю на ноги и беру ее лицо в ладони:

– Этого вполне достаточно, – говорю охрипшим от удовольствия голосом.

А потом целую ее, крепко прижав к себе, и наполняюсь радостью, почувствовав, как сильно бьется ее сердце рядом с моим.

Они бьются в такт.