– Ты с ума сошел?

– Нет.

– Нет, сошел. Ты, мать твою, сошел с ума! Она гражданская!

– Я знаю, кто она. Сбавь тон. Ты ведешь себя подозрительно.

Суетная мамаша, загружающая своих детишек в соседний минивэн, бросает на меня уже второй косой взгляд. Она смотрит на Грейсона, который сидит на переднем сиденье и крепко сжимает руль, на его татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов. Мамаша говорит своей дочке с хвостиком поскорее лезть в машину.

Она наверняка приняла нас за педофилов.

На самом деле мы гораздо хуже.

Последние десять лет каждую неделю, в один и тот же день и в одно и то же время мы с Грейсоном встречаемся где-нибудь в городе в его машине. Сегодня наша встреча проходит на подземной парковке торгового центра.

Он всегда приезжает на старомодном бежевом «Шевроле Импала». Я всегда сажусь сзади, а он – спереди. Он никогда не поворачивается ко мне, когда я залезаю в машину. Я никогда не прощаюсь, уходя.

Иногда меня посещают тоскливые мысли, что мы будем делать все в точности то же самое вплоть до глубокой старости, лет через тридцать.

Но я сомневаюсь, что и пару лет проживу. Мой образ жизни не предполагает долголетия.

Хотя точно так же я думал и двадцать лет назад, когда только начинал и на месте Грейсона был седеющий старый оперативник по имени Говард, который постоянно нес всякую чушь про Олимпиаду 1984 года. Говард умер от цирроза.

Гадкая смерть. Я всегда предпочту пулю таким мучениям.

Более сдержанным и умеренным тоном Грейсон продолжает:

– Я бы изначально забраковал идею похищать ее, но ты мне не сказал!

– Это была идея Диего. Он не сказал тебе, потому что знал, что ты не одобришь. Я согласился с этим решением.

– Отлично. Значит, ты теперь тоже бунтарь?

– Не драматизируй. Твое разрешение не требовалось.

– Но моя осведомленность – да. Ты должен держать меня в курсе, Дек.

– Я ничего никому не должен, Грей. Ты это знаешь.

Он смотрит на меня в зеркало заднего вида, и его темные глаза становятся еще темнее от злости.

Характер – это то немногое, в чем мы с ним схожи. Он даже больше склонен к вспышкам ярости, чем я.

Единственный сын в династии трех поколений полицейских – он всегда знал, что пойдет в правоохранительные органы. Это семейное дело. Но, подозреваю, Грейсон бы предпочел пойти по стопам своего отца и отправиться в Департамент полиции Бостона, а не в ФБР, чтобы не сталкиваться со мной.

На моем фоне он выглядит постаревшим раньше времени.

– Так каков план? Ты допрашиваешь ее, а потом возвращаешь обратно Казимиру? И что, по-твоему, с ней случится, если он узнает об этих расспросах о нем? Я тебе точно гарантирую – ничего хорошего.

– Я никуда ее не возвращаю. Она останется со мной.

В его молчании слышится недоумение. В зеркале заднего вида я вижу, как он медленно моргает, пытаясь понять, правильно ли меня расслышал.

– Ты сделаешь бедную девушку своей рабыней?

При этом слове в воображении сразу возникает образ: Слоан в наручниках, голая, стоит на коленях с моим стоячим членом во рту. Мой пах охватывает жар. Я делаю себе заметку реализовать эту фантазию дома, сегодня же.

– Какое у тебя обо мне приятное мнение, – отвечаю снисходительно.

– Я тебя знаю. Мои мнения основаны на фактах.

– Я не собираюсь делать ее рабыней. Знаю, звучит как разочарование для тебя. Я просто хочу, чтобы она была моей. Точка.

Грейсон снова непонимающе мигает. Он так растерян, будто я внезапно заговорил на португальском.

– В чем подвох?

– Никакого подвоха.

– Подвох есть всегда. У тебя не бывает подружек. У тебя нет личной жизни. У тебя есть только работа, и именно этого ты всегда и хотел. Поэтому ты так хорош. Тебя ничего не обременяет. Ничего не отвлекает. Ты один.

– Люди меняются.

– Это чертова шутка? Ты сейчас шутишь со мной?

Я отвечаю ему сквозь стиснутые зубы:

– Это становится утомительным. Послушай меня внимательно. Я оставляю ее себе. Собери всех, донеси информацию и согласуй дальнейшие действия.

– Воу-воу-воу. Подожди секунду. Ты сейчас говоришь, что хочешь сделать из нее сотрудника?

– Потенциально. У нее есть все данные.

Он не верит своим ушам.

– Ты готов рискнуть прикрытием ради манды?

– Еще раз так ее назовешь, я тебя прикончу.

Мы смотрим друг на друга: в зеркале отражаются две разъяренные пары глаз. Голубые напротив карих – и обе чертовски упрямые.

Спустя несколько напряженных секунд он произносит:

– Ты впервые мне угрожаешь.

– И если ты снова проявишь к ней неуважение, то за угрозой последует пуля.

Он пораженно качает головой.

– Господи боже. Я бы уточнил, не устлана ли ее щель золотом, но не хочу, чтобы меня пристрелили.

– Это и так было почти на грани; у тебя остался последний шанс отсюда выйти, – рычу в ответ.

Он поднимает руки в воздух, признавая поражение.

– Ладно! Я выдвину этот вопрос на рассмотрение. Но, может, стоит сначала выяснить, чего она хочет? Зуб даю, если бы я мог вернуться во времени и решить, хочу ли я этим заниматься, я бы не стал.

– Я тебя тоже люблю.

– Хватит меня подкалывать, – мрачно бормочет он.

– Список у тебя?

Грейсон роется в кармане рубашки. У него есть пристрастие к черно-красным рубашкам в клеточку. Словно он так больше похож на лесоруба. Впрочем, надо отдать ему должное, его перекачанные плечи и широкая спина действительно могли бы принадлежать тому, кто зарабатывает на хлеб, размахивая топором.

Не поворачиваясь, он протягивает через плечо сложенный лист бумаги.

– Постарайся не переусердствовать. Я не смогу объяснить сразу гору трупов.

– Все я нормально сделаю. Ты же меня знаешь.

Мой напарник фыркает.

– Я знаю, что ты сделаешь все так, как тебе в башку взбредет. Вот это я знаю.

Что-то в его тоне заставляет присмотреться к нему внимательнее.

Ему надо подстричься. И побриться. Он никогда за собой особо не ухаживал, но сейчас выглядит так, будто месяц спал на чужом диване. А его любимая борода вышла далеко за пределы лесорубной нормы и устремилась куда-то ближе к маргинальным горцам, которые стреляют по медведям ради забавы.

– Как жена, Грей?

Его шокированный взгляд в зеркале впивается в мой.

– Ты мне сейчас личный вопрос задал?

– Ты на тридцать процентов больший говнюк, чем обычно. Дома все нормально?

Он насупливается.

– Почему у меня должны быть проблемы дома?

– Потому что я умнее тебя. Что случилось?

Он смотрит в окно и тяжело выдыхает через ноздри.

– Она ушла от меня к чертовому тренеру по теннису.

– Мне жаль. Хочешь, убью его?

– Господи. Не искушай меня.

– Я всегда готов. Подумай об этом.

– Ни в коем случае!

Он делает паузу.

– Только если я не передумаю. А я не передумаю!

– Понял. Но когда голова встанет на место – просто напиши имя и адрес, и я с этим разберусь.

Очевидно, Грейсона это тронуло.

– Спасибо, Деклан. Это самое приятное и долбанутое, что мне когда-либо предлагали. Считай, что я забыл твои угрозы меня прикончить из-за слов о твоей новой подружке.

– Не благодари.

Открываю дверь и выхожу. Подходя к лифту, звоню Кирану. Он берет после второго гудка.

– Да, босс?

– Посылка уже пришла?

– Ага.

– Ты ее доставил?

– Ага. Она открыла дверь в такой узенькой спортивной штуке. Как трико у гимнастов, только без центральной части. Меня чуть инфаркт не схватил.

Я стискиваю зубы: меня бесит мысль, что Киран увидел Слоан в костюме для йоги. Впрочем, зная ее, я почти уверен, что она делала свои нелепые растяжки и наклоны прямо перед окнами спальни, на глазах у всего Бостона.

– Как она?

– В каком смысле?

– Ну, она довольная? Грустная? В каком она настроении?

Я представляю, как он на другом конце пожимает плечами.

– Как обычно. Чудо-женщина и Люси Рикардо в одном флаконе.

– Люси Рикардо?

– Шизанутая домохозяйка из старого ситкома – «Я люблю Люси».

Не буду рассказывать об этом Слоан. Она примет это за огромный комплимент и сделает Кирана своим верным адъютантом.

А, забыл. Уже сделала.

– Вернусь через несколько часов. Нужно подчистить кое-какие концы, прежде чем выдвигаться.

– Принял. В новом штабе все готово. Ничего, если я съем маффины, которая наша малая мне испекла? Подумал, лучше сначала уточнить у вас.

– Она испекла тебе маффины?

– Ага. Нам с Пауком. Понятия не имею, что в них, но они ужасно зеленые и липкие. Типа она взяла кусок грязи и изваляла в траве.

Стоило догадаться, что она отправится на кухню и начнет готовить свою паршивую несъедобную еду сразу, как только я выйду из спальни, не заперев за собой дверь. А нужно было закрыть на оба замка.

– Звучит отвратно.

– Ага. Но она сказала, что там много клетчатки и мне будет полезно, так что я думаю попробовать.

Клетчатка. Боже. Я с улыбкой отвечаю:

– Да? Ну попробуй. Только потом не жалуйся, когда будешь высирать кишки на фаянсовом троне.

Я вешаю трубку, спускаюсь на два этажа вниз и сажусь в свой «Эскалейд», припаркованный рядом с запасным выходом из гаража. Я еду к Старой Северной церкви – именно здесь бостонские патриоты забили тревогу, когда увидели английские корабли в начале Американской революции. Останавливаюсь на парковке и захожу внутрь через маленькую дверь в боковом приделе. Прохожу в центральный неф и шагаю вдоль пустых рядов скамеек, пока не оказываюсь рядом с исповедальней.

Я вхожу и присаживаюсь на узкую лавочку, закрывая за собой дверь.

– Благословите меня, отец, ибо я согрешил. Я не был на исповеди уже сто семнадцать лет.

Из-за резной деревянной перегородки слева от меня доносится усталый вздох.

– Мать твою за ногу, парень. Не потешайся над таинством исповеди!

Как и у меня, у отца О’Тула сохранился ирландский акцент еще с тех пор, как его нога впервые ступила на землю Бостона много десятилетий назад. Некоторые вещи очень живучи.

– Как поживаете, падре?

– Заканчивай херню молоть с этим «падре», пацан! – сердито говорит он. – Для тебя я все еще отец О’Тул, неважно, каким могучим и великим ты себя считаешь. А дела примерно так же, как и в прошлый раз. Я просто грешник, доживающий свой скорбный век.

– Разве не все мы такие?

– Некоторые – в большей степени, чем другие. Значит, ты пришел.

Меня забавляет его сварливый тон.

– Ага. Пришел. Все еще молитесь о моем спасении каждую ночь?

Он фыркает.

– Этот поезд ушел уже очень давно, сынок, и мы оба это знаем. Единственные О’Доннеллы, о которых я теперь молюсь, – это твои мамка с папкой, благослови Господь их души.

Он замолкает. Его голос становится на октаву ниже.

– Знаешь, твоя мать ужасно бы тобой гордилась. Даже несмотря на то, что ты навеки проклят за всю пролитую тобой кровь.

– А обязательно прибавлять последнюю часть, да?

– Я священник. Стыдить грешников – одна из обязанностей.

– Всегда хотел спросить. Почему я буду проклят, если убиваю только тех, в ком живет зло? На это ведь можно взглянуть и как на служение обществу.

– Пф. Эго – вот что в тебе говорит. Богу не нужны помощники, чтобы вершить свое правосудие, парень.

– Я не согласен.

– Конечно. С чем пришел на этот раз?

– Имя. Мне нужно, чтобы вы его передали.

– Кому?

– Вашему контакту в Русской православной церкви.

– А. Опять русские. Чертовы коммунисты.

– Нынче они скорее капиталисты, чем коммунисты.

– Что за имя?

– Михаил Антонов.

Он задумчиво замолкает.

– Почему оно звучит знакомо?

– Он лидер местной братвы.

Молчание. Когда отец О’Тул полностью осмысляет то, что я собрался сделать, он предупреждает:

– На большой кусок ты рот разеваешь, парень.

– Ага.

– Это привлечет много внимания.

– Точно.

– И очень дорого обойдется.

– Как и всегда.

– Спасибо вам, отец, – благодарю, выходя из исповедальни.

– Оставь пожертвование в обычном месте, сын мой.

– Оставлю.

Застегивая пиджак, я покидаю церковь в том же состоянии, в каком и зашел: проклятом. А потом отправляюсь по второму, домашнему адресу из списка Грейсона. С этим именем у меня связано нечто гораздо более личное, чем с тем, что я передал отцу О’Тулу, и я хочу разобраться с ним сам.

«Глаз за глаз» – примитивная идея, но весьма эффективная в моей работе.