Прежде чем лечь в кровать, Деклан снимает с меня наручники. Он снимает и рубашку, которую сам на меня надел, а потом раздевается и укладывает меня на себя. Он накрывает нас одеялом, прижимается губами к моему лбу и велит мне засыпать.

– Как ты можешь спать, когда я на тебе лежу? Я не слишком тяжелая?

– О да, верблюды весят чертову тонну.

– Ха.

– Прекрати волноваться за меня и делай, что я тебе говорю.

Так мы и лежим в темноте, слушая дыхание друг друга, пока вихрь мыслей в моей голове, покоящейся на его груди, не заставляет меня тяжело вздохнуть.

– Кажется, я не устала.

– Уверен, у тебя в арсенале есть какое-нибудь нелепое дыхательное упражнение, помогающее в таких случаях.

– Я использую метод визуализации потока, когда не получается заснуть, но кое-что не дает мне покоя, так что это точно не поможет.

Деклан медленно водил рукой вверх и вниз по моей спине, но в этот момент останавливается.

– Что?

– Мы не обсуждали тему ЗППП. И последний раз не пользовались презервативом.

Он сразу же отвечает:

– Я чист.

– Хорошо. Я тоже.

– Могу провериться, если хочешь.

– Нет. Я тебе верю.

Признание повисает в воздухе, как набитая конфетами праздничная пиньята, вокруг которой столпилась кучка скалящихся пятилеток с битами. Я закрываю глаза, мысленно проклиная себя.

Деклан тихо произносит:

– Спасибо.

По крайней мере, он не злорадствует.

Он меняет тему, услышав мой тяжелый вздох.

– Что такое визуализация потока?

– Это практика релаксации. Когда у меня стресс, я представляю, что сижу где-то далеко, под большим дубом на берегу ручейка. Погода теплая, дует приятный ветерок. Я в каком-нибудь суперкрасивом наряде королевы фей из «Властелина колец», а прическа у меня отпад.

Деклан фыркает. Я не обращаю на него внимания.

– Какая бы тревожная мысль ни пришла мне в голову, я мысленно помещаю ее на листочек и отправляю дальше по течению, наблюдая, как оно уносит ее, пока она не исчезает за поворотом. Деньги? Они помещаются на листочек и уплывают. Мое будущее? Я кладу слова на листочек. Моя начальница на работе? Ставлю ее на листочек. В миниатюре. Забавно наблюдать, как она несется по течению, топая ножкой и крича, всегда в два дюйма ростом, а потом исчезает. Иногда я представляю себе огромную рыбу, которая ее глотает.

После задумчивой паузы Деклан спрашивает:

– Чем тебя беспокоит будущее?

Я отвечаю не думая.

– Да все как у всех. Рак. Бедность. Одинокая смерть.

Кажется, это его слегка пугает.

– Серьезный список для человека, которому еще и тридцати нет. Ты должна волноваться о том, что будешь делать в следующие выходные, а не о смерти в одиночестве.

– Все так умирают. Мне просто хотелось бы сделать это достойно. Но нет никакого достоинства в том, чтобы оказаться настолько больной, что ты не в состоянии подтереть собственную задницу; или настолько слабой, что ты даже не можешь сказать медсестре о своей нестерпимой агонии, из-за которой не хочешь жить больше ни минуты.

Деклан переворачивает меня на спину, опирается на локоть и смотрит на меня. Даже в темной комнате я вижу мягкое сияние его голубых глаз.

– Ты говоришь о своей матери?

– Откуда ты знаешь?

Когда он не отвечает, до меня доходит:

– Ах, да. То досье, которое ты по мне собрал.

– Ага.

– Оно, видимо, довольно подробное.

– Ага.

Я изучаю его лицо. Когда на него падают тени, оно выглядит очень серьезным, сосредоточенным. Сомневаясь, что услышу правду, я неуверенно спрашиваю:

– Ты обращался в какое-то детективное агентство? Что-то в этом духе?

– Нет. В АНБ.

– Что это?

– Агентство национальной безопасности.

Когда в ответ я только хмуро пялюсь на него, Деклан поясняет:

– Это агентство разведки в структуре Госдепартамента США.

– Погоди. Ты имеешь в виду людей, которые шпионят за нами? Которые записывают наши звонки и читают и-мейлы для правительства?

– Ага, только они наверняка будут уверять тебя, что этого не делают.

– Я не так давно читала про это статью. Они как Большой Брат!

– Нет, подруга, гораздо хуже. По сравнению с ними Большой Брат покажется Рональдом Макдональдом.

– О господи. И у них есть информация обо мне?

– У них есть информация обо всех. Нет, не вставай. Останься так.

– Ты хочешь, чтобы я лежала пластом, узнав, что правительство шпионит за мной?

– Ты не исключение. Шпионят за всеми.

Я гляжу на него в ужасе.

– То есть ты знаешь тех, кто там работает и может поделиться с тобой всей информацией?

– Ага. Я знаю баланс всех твоих банковских карт, все сведения о перенесенных заболеваниях, сведения о полученном образовании, водительские данные; что у тебя нет уголовного прошлого, но однажды ты отбрехалась, когда тебя чуть не задержали за вождение в нетрезвом виде; все места, где ты жила и куда ездила; что ты покупала онлайн, сколько у тебя денег на счетах и, в общем-то, все остальное.

На секунду он прерывается.

– Включая то, что твои анализы на ЗППП, которые ты сдавала после посещения гинеколога в прошлом месяце, оказались отрицательными.

Я зажимаю глаза рукой.

– Вау, эта история с честностью и доверием – просто какой-то кошмар.

– Мы еще даже не начали.

– Меня тошнит.

– Я тебя предупреждал.

– Мне кажется, тебе стоит прямо сейчас замолчать.

Он берет меня за запястье и кладет мою руку вдоль тела.

– Давай вернемся к тому, что тебя беспокоит.

– Давай не будем. Закончим на этом.

Пропустив это пожелание мимо ушей, он выпаливает:

– Я могу дать тебе денег, если нужно.

Я поворачиваю голову на подушке и смотрю на него.

– Прошу прощения?

– Ты слышала, что я сказал.

– А еще я слышала о том, что ты знаешь, сколько у меня денег на счетах.

– Так и есть.

– Значит, ты знаешь, что у меня есть сбережения.

По повисшей паузе я понимаю, что он пытается подобрать слова так, чтобы они не прозвучали оскорбительно. И с треском проваливается.

– С учетом обсуждаемой суммы можно было предположить, что ты откладываешь на двухдневный круиз в Тихуану. На таком дешевом круизном лайнере. Где в итоге у всех начинается диарея из-за тухлой питьевой воды.

– Это не очень приятно.

– Прошу прощения.

– Не все богаты.

– Нет. Точно не ты.

Я оскорбленно смотрю на него.

– Не воспринимай это на свой счет. Это ничего не говорит о том, кто ты. Я просто говорю, что денег у тебя немного. А я могу с этим помочь.

– Давай, скажи еще раз слово «деньги». Увидишь, что будет.

– Ладно, вижу, для тебя это вопрос гордости. Поехали дальше. На что ты откладывала?

– На лазерный луч, который расщепит тебя на миллион крошечных гангстерских кусочков.

Он изо всех сил пытается не смеяться, пока я гляжу на него убийственным взглядом.

– Серьезно. Скажи мне.

– Зачем? Чтобы ты со своими заоблачными богатствами поиздевался надо мной?

– Нет, чтобы я поразился, насколько это круто.

– Потому что это круто, – недовольно бормочу я.

– Уверен, так и есть. Выкладывай.

С тяжелым вздохом отворачиваюсь от него и смотрю в потолок. После недолгих внутренних дебатов я уступаю.

– Я собираюсь открыть собственную студию йоги. Но для детей. Точнее, для девочек. Она будет называться «Спорт для королев», и перед каждым занятием мы будем выдавать всем маленькие тиары и учить детей, как чувствовать уверенность и гордость за свое тело, а не стыд. Там не будет весов. И зеркал. И не будет сволочных наседок-мамаш, которые постоянно стоят в углу зала и заламывают руки по поводу того, какая же толстая маленькая Эбби или Ева. Зато будет много объятий и ободрения. И позитивных аффирмаций. Им будет предложено множество инструментов для выживания в мире, где ценится только внешность. Потому что на свете живет очень много маленьких девочек, которых учат гасить свой внутренний огонь, топтать свое внутреннее пламя, чтобы казаться меньше в глазах тех, кто боится их величия. Или какими великими они могут стать, если кто-то в них поверит.

В ответ на эту зажигательную речь слышу лишь гробовое молчание.

Я отказываюсь нарушать его первой. Просто лежу с колотящимся сердцем в ожидании, когда он что-нибудь скажет, пока он наконец не говорит:

– Это прекрасно, Слоан. Это прекрасно, твою мать.

От тихого восхищения в его голосе у меня теснит в груди. И в горле тоже.

– Спасибо.

Он притягивает меня к себе как можно ближе. А потом обнимает меня так, словно не хочет отпускать.

Я шепчу, уткнувшись ему в грудь:

– Ты сказал, что исполнишь все, что я попрошу. Это правда?

– Да.

– Тогда есть одна вещь.

– Какая?

– Не трогай Ставроса. Как бы все ни закончилось, пусть это его не коснется. Он не должен страдать из-за меня.

Его грудь поднимается, пока он медленно вдыхает. Голос становится резким:

– Ты его так защищаешь.

– Он мой друг.

– Он бывший парень.

– Ему нужен человек, который о нем позаботится.

– Мы говорим о состоятельном взрослом мужчине. Не о ребенке.

– Ой, я тебя умоляю. Ты его видел. Ты понимаешь, о чем я.

Выдержав паузу, Деклан неохотно признает:

– Ну да.

– Значит, обещаешь?

Хотя я не вижу его лица, я чувствую сомнения.

– Если он для тебя так важен, то почему ты до сих пор не с ним? Он в тебя влюблен.

– Нет, он влюблен в мои туфли.

– Представления не имею, что это значит.

– Это значит, что ему нравится то, что я ему даю. Не я. Он меня даже не знает. Такой мужчина придет в восторг от первой попавшейся девушки, которая закроет его потребности, уверяю тебя. Просто дело в том, что я не смогу спокойно жить, зная, что Ставрос пострадал из-за моих действий. Или из-за бездействия. Из-за того, что связался с нами.

В ответ – молчание.

– Пожалуйста, Деклан. Это будет много для меня значить, – прошу я.

– Ты так волнуешься обо всех бывших?

– Нет. Ты ревнуешь?

– Не из-за него.

Похоже, он умалчивает о чем-то важном.

– А из-за чего?

Повисает довольно долгая пауза, после которой он сквозь зубы произносит:

– Он не принуждал тебя. Ты выбрала его.

Очевидно, признание было вынужденным. У меня сжимается сердце, когда он все-таки решает сказать это вслух. Мягко произношу:

– Ты меня не принуждал.

– Я похитил тебя. Я удерживал тебя против твоей воли.

– Давай не будем зацикливаться на том, с чего все началось. Все могло быть хуже. Мы же не встретились в тюрьме.

Он молча о чем-то размышляет. Когда пауза затягивается, я тормошу его:

– Выкладывай.

– Меня просто восхищает, как работает твой мозг. Даже сбивает с толку. Никогда не встречал человека, принимающего вещи такими, какие они есть. Без самообмана.

– Я не всегда была такой прагматичной. В детстве жизнь меня хорошенько потрепала. Но в определенном смысле мне повезло, потому что это воспитало во мне бойца. Если бы меня не сбивали с ног, я бы не научилась находить в себе силы подниматься. И делать это каждый раз после очередной подножки, просто зная, что могу.

Он бормочет:

– Самые сильные души рождаются в страданиях.

– И самые могучие герои покрыты шрамами.

– Черт!

Это грубое восклицание наполнено какой-то вселенской тоской.

– Что такое?

– Ты знаешь Халиля Джебрана.

– Обожаю его. Ты читал «Пророка»?

– Одна из моих любимых.

– Ну и откуда такая тоска?

В его тоне появляется злая горечь.

– Оттуда, что ты – двадцативосьмилетняя девчонка, которую я, мать твою, похитил. Твоя лучшая подруга – это девушка моего злейшего врага, а бывший, о котором ты постоянно печешься, – тоже мой враг. Девчонка на четырнадцать лет младше меня, выросшая в чужой для меня стране, прожившая совсем другую жизнь, но которая при этом откуда-то знает про древнегреческих стоиков и ливанского поэта-мистика начала двадцатого века; девчонка, которая хочет готовить здоровую еду для своих похитителей и обучать их дыхательным практикам. Ты – просто ходячая нелепость!

В ответ на его яростное молчание тихо говорю:

– Ты имеешь в виду, для тебя.

С его стороны я слышу только глухое ворчание.

– Если тебе от этого станет лучше, ты для меня тоже ходячая нелепость. Ты слишком старый, слишком сварливый и уж точно слишком властный. К тому же ты прав. Похищение – это отвратительный способ начать отношения. Это кошмар просто. Мы полностью обречены, я это понимаю. Но знаешь что?

– Нет. Что?

– Меня все это совершенно не волнует. Когда ты смотришь на меня, мне кажется, что я могу летать.

Все его тело застывает. Он внезапно испускает прерывистый долгий вздох.

– Я думал, ты боишься меня. Этого.

– Так и есть. И я ненавижу себя за это. Мне хочется быть той самой отстраненной, равнодушной кошкой. Но дело в том, что это не так. И это ужасно. Но в то же время, может, и прекрасно? Я не знаю. А еще надеюсь, что нам не обязательно и дальше это обсуждать, потому что это тоже ужасно. Но я не хочу попасть в одну из тех ситуаций, когда возникает дурацкое недопонимание, которое можно было разрешить простым разговором. Ненавижу это дерьмо, это так тупо. Ты согласен?

– Ага.

– Хорошо. Тогда подведем черту. Мы оба понимаем, что это невозможно, но в то же время восхитительно. Мы оба понимаем, что это потрясающе, но в то же время полная херня. У нас обоих есть огромные проблемы с доверием и друзья, которым все это не понравится, и драматичная личная история, которая наверняка станет причиной разных неприятных последствий в будущем. Но сейчас мы на это соглашаемся.

– На это?

– На нас.

– Вот так просто?

– Да. Я приняла решение только что. Твоя речь про башню из слоновой кости и темные дороги очень отозвалась. Но ты все еще должен дать мне обещание не трогать Ставроса. Это не обсуждается.

Он хватает меня за подбородок и разворачивает голову так, чтобы я смотрела ему в глаза. Прекрасные голубые блестящие глаза. Он низко протягивает:

– Я обещаю.

– Спасибо.

– Но у меня вопрос.

– Какой?

– Если ты не моя пленница, то кто ты?

Я какое-то время раздумываю.

– Не люблю ярлыков. Но можешь называть меня своей королевой, если тебе надо как-то меня называть.

Деклан яростно, глубоко меня целует. Он наваливается на меня всем своим теплым телом и целует, пока мне не становится тяжело дышать. Задыхаясь, мы отстраняемся друг от друга, и я ощущаю его торчащий член между нами.

– Это будет тяжело, детка. Ты готова?

Детка. О, что он со мной делает. У меня внутри все сияет от этого.

– Чем тяжелее, тем лучше. Я хотя бы уверена, что не заскучаю, – отвечаю с хитрой улыбкой.

Он рычит:

– Ты права, твою мать. Не заскучаешь, – и накидывается на мой рот.

А потом трахает меня с такой страстью и упоением, что я понимаю: его слова, что я – его, были предельно серьезны. Потная и пресыщенная, я засыпаю у него в объятиях.

Когда с утра я просыпаюсь, у меня все болит и мне хочется есть. Деклан ушел, зато у меня начались месячные. Простыни подо мной окрасились в красный.

Удивительно, но пятно крови приобрело форму сердца.

Надеюсь, это не дурной знак.