В себя я прихожу далеко не сразу.

А когда прихожу, Деклан все еще на мне, и внутри меня, и шепчет что-то на гэльском мне в ухо утробным, сиплым голосом.

Мы оба задыхаемся. Дрожим. Оба покрыты потом. Мои трясущиеся ноги обвивают его талию, а его грубые руки – мою шею.

Мы как будто пережили бомбежку.

Он нежно целует обе мои щеки. Уголок рта. Скулы, шею, плечи. Приподнявшись на локтях, он запускает руки в мои влажные волосы и удерживает голову, заглядывая прямо в глаза.

– Здравствуй.

Неожиданно смутившись, я бормочу:

– Привет.

Он всегда был таким красивым? Эти голубые глаза всегда так тепло сияли? Не помню. Кажется, время раскололось на до и после, – как будто мы нарушили законы физики и оказались в собственном маленьком пузыре, потерпев крушение на необитаемом острове. Там, где не существовало никого, кроме нас двоих.

Деклан тягучим голосом произносит:

– Я не хотел, чтобы так получилось.

Я слабо посмеиваюсь.

– Кого ты пытаешься обмануть?

– Я имею в виду, что планировал тебя сначала накормить.

– Все нормально. Ты не смог удержаться. Я знаю, что неотразима.

Он начинает смеяться таким милым хрипловатым смехом, что у меня внутри все теплеет. Он отрывается от меня и переворачивается на спину, увлекая меня за собой. Он опускает мою голову в ложбинку между шеей и плечом, обхватывает меня руками и крепко прижимает к себе.

Потом глубоко, удовлетворенно вздыхает.

Я осторожно спрашиваю:

– Ничего, если я заговорю? Эм… Сэр?

Он осыпает мой лоб короткими поцелуями.

– Ты самая потрясающая женщина, что когда-либо ходила по этой земле.

– Наконец-то ты врубился, гангстер. Я рада.

Он опускает руку и слегка хлопает меня по заднице.

– Извините. Сэр.

– Так-то лучше.

Он пытается быть строгим, но я слышу блаженство в его голосе. Слышу глубокую теплоту и нежность. И что-то каменное в моей груди становится податливым и мягким.

– Ладно, можешь говорить. Только не искромсай меня своим острым язычком.

– Сделаю все возможное.

Пряча лицо в его шее, я закрываю глаза:

– Мы все еще продолжаем эту тему с честностью? Потому что у меня, кажется, есть что сказать.

Услышав в моем голосе неподдельные эмоции, он замирает подо мной. Терпеливо ждет, пока я набираюсь смелости настолько, чтобы произнести:

– Я не девственница. Уверена, это очевидно. Мужчин было очень много.

– Не стоит признаваться в точном количестве. Я бы не спросил.

– А я и не собиралась.

Он с облегчением выдыхает.

– Слава богу.

– Могу я продолжать?

– Ага. Наверное.

– Не надо так волноваться. Я хочу сделать тебе комплимент.

– О. В таком случае, пожалуйста, продолжай.

Мои руки закинуты ему за голову и до сих пор скованы наручниками, так что вместо того, чтобы стукнуть его кулаком в грудь, я могу только оттянуть его за волосы.

– Как я и говорила…

Беру паузу, чтобы откашляться:

– Я, эм… Господи! Ладно, я вот о чем: ты когда-нибудь был на Большом каньоне?

В воздухе тишина и недоумение.

– Ты собираешься сравнить меня по силе с мулом?

– Что ты сказал?

– Я так понимаю, для перевозки туристов на Большом каньоне обычно используют мулов. И, как всем известно, мулы в некотором смысле очень одарены.

– Если ты на секунду перестанешь заниматься самолюбованием по поводу размера своего члена, я перейду к сути.

Деклан прижимается губами к моему затылку и обнимает меня. Я знаю, что он пытается сдержать смех. Сволочь.

– Итак, как я и говорила… Большой каньон. Он необъятный. Ты не догадываешься, насколько он большой, пока сам не встанешь на краю красного скалистого обрыва и не посмотришь вниз. И он не только глубокий, он еще и широкий – настолько, что другого края не видно. И длинный, где-то триста миль или около того. На дне каньона змеится река, и повсюду виднеются какие-то невероятные горные образования, а на его стенах – археологическая картинка последних двух миллиардов лет истории Земли. Тысячи лет там жили коренные индейцы, и многие племена считали его сакральным. Потому что он выглядит и ощущается как нечто сакральное. Там ты чувствуешь святость и трепет – как будто это природный храм, вырезанный прямо в чреве земли. И там как будто бы своя атмосфера. Горячие порывы ветра возникают из ниоткуда, треплют твои волосы и задувают песок в глаза. Еще бывает туман, безумные грозы, температуры ниже нуля и даже снег – все зависит от того, ближе или дальше ты от края каньона и в какое время года приехал. А еще там живет около сотни видов животных, все из разных климатических зон, и они просто сидят где-то там, занятые своими делами, на маленьких клочках земли посреди обширного пространства пустоты. Просто непостижимо. Дико и странно. И так прекрасно, что от этого больно в груди.

Когда я останавливаюсь, запнувшись на полуслове, Деклан говорит:

– Прости, но я немного потерял нить.

Испускаю тяжелый вздох и собираю всю волю в кулак.

– Именно так я себя чувствовала. Как будто стояла на краю Большого каньона, почти ослепшими глазами всматриваясь в невероятную красоту и открыв рот от восторга.

Тишина.

Долгая, холодная тишина, нарушаемая лишь моим собственным сердцебиением в ушах.

Когда я уже собираюсь загладить свою чудовищную ошибку смехом и универсальной фразой «Да шучу я!», Деклан снова нас переворачивает, накрывает своей массивной ногой обе мои и целует меня так страстно, что в голове на секунду становится пусто.

Он отстраняется и судорожно выдыхает:

– Почему ты меня не целуешь?

– Пытаюсь понять, что сейчас происходит.

– Происходит то, что ты разбиваешь мое чертово сердце! А теперь поцелуй меня, твою мать.

Я так и делаю, в основном потому, что до сих пор в покорном настроении, и даже не представляю, сколько это еще продлится и когда весь песок в этих часах высыпется.

Когда мы останавливаемся, чтобы выдохнуть, Деклан смотрит на меня так, будто испытывает невыносимую боль. Это не то чтобы очень комфортно.

– Может, скажешь мне что-нибудь приятное, чтобы я перестала чувствовать себя такой огромной идиоткой?

– Ты не идиотка, подруга. Это я идиот.

– Это почти что приятно. Но попробуй еще.

Он роняет голову мне на плечо и прячет лицо в изгибе шеи.

– О господи. Ты даже промямлить ничего не можешь после того, как я тут перед тобой всю душу выблевала? Слезь с меня. Я ухожу.

Сморщившись от мучительного унижения, я пытаюсь встать, но он расплющивает меня своим невероятным весом.

Деклан хватает меня за подбородок и удерживает голову на месте, а потом сипло шепчет на ухо:

– То, что ты сейчас сказала, – это лучшее, что мне когда-либо говорили. В жизни. Лучшие, черт возьми, слова. И я знаю, что буду думать о них до конца своих дней, когда ты меня давно забудешь. Ты молода и красива, и в будущем тебя ждут еще десятки мужчин, которые будут влюбляться в тебя без памяти…

– Сотни. Как минимум.

– …А я буду лишь воспоминанием. И через пятьдесят лет я буду пытаться стереть твое лицо, и твой вкус, и твой милый голос из своей головы, потому что уже знаю: ничто больше не сможет сравниться с тобой. Никто и ничто – даже близко.

Мое сердце разрывается. Я медленно выдыхаю, ощущая, как его слова проникают в мою плоть и пробирают до мозга костей. Когда я заговариваю, голос у меня дрожит:

– Не уверена, что ты протянешь еще пятьдесят лет, старина.

– Не протяну, если еще хоть сколько-то проведу в твоей компании, тигрица.

Он берет мое лицо в ладони и яростно меня целует, чтобы я прочувствовала все то, что чувствует он. А потом вновь переворачивается на спину, так что я оказываюсь в его сильных объятиях, прижимаюсь щекой к его груди и слушаю его сердцебиение.

Так мы лежим очень долго, пока тяжесть в моей душе не становится невыносимой.

– Еще одна маленькая крупица честности.

Он стонет.

– Не уверен, что я это вынесу.

– Ты сильнее, чем думаешь. Ну так вот. Я никогда тебя не забуду. И я больше ни одного мужчину не назову «сэр». Даже если меня попросят – а никто этого не сделает, потому что я слишком страшная, – это слово будет навсегда закреплено за тобой. Всегда к твоим услугам.

Он резко, внезапно и мощно выдыхает.

– Черт меня подери. Я не знаю, смеяться мне, поцеловать тебя или выпрыгнуть в окно.

– Сможешь решить позже. А сейчас можешь сделать мне чего-нибудь поесть? Я готова убить за салат.

– Ни одному вменяемому человеку не может хотеться салата.

– Кто сказал, что я вменяемая? Очевидно, это не так. Я лежу здесь с пожилым гангстером, который меня похитил и считает предельно романтичным называть меня верблюдом.

– Сколько раз ты обращалась к словарю, чтобы подобрать синонимы к слову «старый»?

– Ни разу. Мне стоило только раз взглянуть на тебя, когда я проснулась на твоем джете после похищения, и у меня в голове сформировался целый список.

– Очень смешно. Сорок два – это не старый.

– Нет, если ты черепаха. Или гигантская секвойя. Или одна из тех стеклянных губок в Южно-Китайском море, которые живут по десять тысяч лет. Но по человеческим меркам ты уже наполовину мертв.

Он смеется.

– Мы только что занимались любовью, а ты мне говоришь, что я наполовину мертв? А еще меня обвиняешь в отсутствии романтики…

Занимались любовью.

Не трахались или занимались сексом, или какие там еще есть очаровательные варианты. Занимались любовью.

Я не хочу давать имя этим эмоциям. К тому же не уверена, что такое слово вообще существует.

Деклан снимает с меня наручники только для того, чтобы надеть на меня одну из своих белых рубашек, а потом снова сковывает меня и натягивает черные джинсы. Босиком, обнаженный выше пояса, он ведет меня на кухню. Усаживает на высокий стул у огромной мраморной столешницы и целует в лоб.

А потом начинает рыться в своем необъятном холодильнике, чтобы найти что-нибудь поесть.

Я наблюдаю за ним, очередной раз поражаясь этому шедевру анатомически-архитектурного искусства, который представляет из себя его спина.

– Как часто ты упражняешься?

– Каждый день. Ветчины? – Он показывает мне упаковку с мясом.

– Она со вкусом салата?

– Нет.

– Вот именно.

Он оглядывается на меня через плечо.

– Ты веган?

– А что ты выяснил при составлении моего досье?

– Много всего интересного, но по поводу твоей диеты – ничего. Ну так что?

– Нет. Просто люблю овощи. Раньше я ела много всякой дряни, но сейчас привела диету в порядок. И стала чувствовать себя гораздо лучше. Ты же мне купил кучу свежей зелени, когда я сюда попала?

Деклан снова поворачивается к холодильнику, убирает ветчину туда, откуда ее достал, и открывает другую дверцу. Заглянув внутрь, он вздыхает.

– И правда. Я надеялся, что оно каким-то образом исчезнет, пока ты в больнице.

– Я могу тебе что-нибудь приготовить, если хочешь. Обещаю, это будет вкусно.

Когда он снова оборачивается через плечо, я вижу в его взгляде сомнение.

– Ладно, может, и не вкусно. По крайней мере, съедобно. Я приправлю все M&M’s и чипсами «Лэйс». Тогда ты точно будешь доволен.

– Я не ем эту хрень. Это для Кирана. Он жить не может без сладкого. И без соленого. И жареного, раз уж на то пошло. В общем, без всего того, что врачи советуют не есть.

– Неудивительно, что он посмотрел на поднос с моей едой так, будто его сейчас вырвет.

Деклан смеется.

– Это не остановило его от попыток убедить меня пустить тебя на кухню, чтобы ты наготовила кроличьего корма для него и парней.

– Это моя суперсила. Кстати, о парнях. Где все?

Он закрывает холодильник. В руках у него гора овощей, разложенных по пакетам. Дверца захлопывается за его спиной, и он раскладывает все это на столе передо мной. Достав разделочную доску и нож из ящика, он отвечает:

– Внизу.

– А что внизу?

Он замирает, занеся нож над огурцом.

– Вход в здание.

Точно. Киран охранник. И выполняет свои обязанности охранника.

– А он дома-то бывает?

– Мои люди работают посменно. Я не держу их на цепи.

Хитро улыбаясь, он нарезает огурец.

– А. Я поняла, что у тебя на уме. Умный гангстер.

– Так и есть.

Улыбка исчезает, и ее место занимает хмурый взгляд. Он понижает голос:

– Когда дело не доходит до тебя.

Я мягко отвечаю:

– Да, знакомое чувство.

Наши взгляды встречаются. В его глазах угадывается какой-то надрыв. Надрыв и тоска.

– О чем ты сейчас думаешь?

– Я думаю…

Он замолкает так надолго, что, взглянув на нож в своих руках, как будто не понимает, как он там оказался. Потом он вновь начинает шинковать огурец.

– Приятно, когда в доме женщина. Разумеется, я не забыл, что на самом деле ты Дерг-Ду, но для простоты буду называть тебя женщиной.

– Что такое Дерг-Ду? Наверняка что-то супермилое.

– Это ирландская женщина-демон, которая соблазняет мужчин и высасывает у них всю кровь.

– Кровь? Фу. Я предпочитаю высасывать волю к жизни.

Когда он смотрит на меня исподлобья, я скалюсь:

– Давай, вперед. Сама напросилась.

Когда он отказывается глотать наживку и грубить мне в ответ, я понимаю, что что-то не так. Я мысленно возвращаюсь к его недавним словам о том, что приятно иметь в доме женщину.

Он хочет сказать, что обычно у него женщин не бывает? Хотя я наговорила ему кучу ерунды о том, что он старый, но это же полный бред. Этот мужчина настолько горяч, насколько вообще возможно. Красив, брутален и откровенно сексуален. А в довесок у него еще и толстый змей в штанах. Не может быть, чтобы он не купался в женщинах.

Что это за жуткий узел скрутился у меня в животе?

Только не говори, что это ревность. Я больше никогда не смогу смотреть на себя в зеркало.

– Мы все еще продолжаем эту историю с честностью?

– Ты знаешь, что да. Но если собираешься толкнуть еще одну проникновенную речь про Большой каньон, просто предупреди, чтобы я заранее отложил нож. А то боюсь упасть на него в приступах рыданий и случайно себя убить.

Он возвращается к нарезке овощей.

– Ха. Нет, ты не из тех, кто рыдает. Могу поспорить, если ты попытаешься заплакать, то лицо будет такое, будто у тебя запор. Ну, ты знаешь. Как обычно.

Теперь он пытается не смеяться, и мне легчает. Мне не нравится видеть его грусть.

Проклятье, мне хочется заехать себе по лицу.

– Ладно. Шутки в сторону.

Я делаю вдох и не свожу взгляда со своих рук, произнося:

– Я знаю, что постоянно говорю, что ты мне не нравишься. Мне этого не хочется, и так не должно быть, но на самом деле нравишься. Ну, когда не ведешь себя как козел.

Он ничего не говорит. Я не смею поднять глаза. Только делаю еще один вдох и продолжаю.

– Я говорю это тебе, потому что мне никогда не нравятся мужчины. Нет, не так. Я не какая-то мужененавистница, но для меня мужчины – это приятное развлечение. Как будто вся остальная моя жизнь это основное блюдо, а они – десерт. Восхитительное, но необязательное баловство. Это сознательный выбор, принятый на основе некоторых паршивых обстоятельств моей жизни, и он очень много времени доказывал свою эффективность. Он меня защищал. До тебя.

Когда я поднимаю глаза, он стоит замерев и сосредоточенно глядит на меня. У него гуляют желваки. Он держит нож так, будто собирается воткнуть его кому-то в грудь.

Выдержав его взгляд, я тихо произношу:

– Мне кажется, мы с тобой одинаковые. Думаю, у нас обоих есть секреты, и эти секреты делают нас такими, какие мы есть. И думаю, именно поэтому для меня все настолько иначе. И настолько опасно. И понимаю, звучит нелепо, но ты должен пообещать не держать меня здесь слишком долго.

Хриплым голосом Деклан спрашивает:

– Почему?

– Потому что ты для меня как зыбучие пески, и меня уже засасывает.

Он медленно опускает нож.

– Я думал, я как Большой каньон.

– Ты как то и другое вместе. А это еще хуже. Ты Большой каньон, заполненный зыбучим песком.

Повисает напряженная пауза, после которой он произносит:

– Значит, ты понимаешь, что я чувствую. Только зыбучие пески в моем Большом каньоне пропитаны ядом, и в нем плавают акулы-людоеды.

У меня дрожат руки. Есть вероятность, что я сейчас упаду со стула. Я облизываю губы и шепчу:

– Тогда, наверное, стоит отпустить меня прямо сейчас. Так будет лучше для нас обоих.

Сверкая голубыми глазами, он полумурлычет-полурычит:

– Никуда я тебя не отпущу.

От его взгляда сердце замирает и все внутри сжимается. Я чувствую себя в ловушке. Паникую. Меня охватывает внезапное и неодолимое желание сорваться и унести отсюда ноги, как у мышки, знающей, что за ней крадется голодный кот.

Так что я предпринимаю единственное, что приходит мне в голову.

Я спрыгиваю со стула и бегу.