Склад находится рядом с доками. Тут холодно, сыро, а еще пахнет прокисшими водорослями и гниющим деревом. Зато он довольно далеко от других построек, поэтому представляет собой идеальное место для допроса.

Крики отсюда не долетают. А кровь с легкостью смывается с бетона, уходит в стоки и утекает в море.

– Привет, Ставрос.

Он привязан к металлическому стулу, и у него на голове черный тряпичный мешок. Сам бы я поставил его на колени – холодный бетонный пол это просто ад для коленей, – но он уже был в таком виде, когда я пришел.

Голова в мешке приподнимается. Голос с легким русским акцентом произносит:

– Кто здесь?

– Новый лучший друг Слоан.

После короткой паузы он злобно выругивается по-русски.

Я удивленно поворачиваюсь к Пауку, который стоит рядом:

– Он что, думает, я не говорю по-русски?

Паук посмеивается.

– Много думает. Глупые люди – они такие.

– Что ты с ней сделал? Если ты ее тронул, я убью тебя!

Его грозные крики эхом отражаются от стен. Он ерзает на стуле, натягивает веревки, быстро и прерывисто дышит.

– Расслабься. Она пока еще в целости. Но если будешь продолжать в том же духе, я начну приносить по одному ее пальцу каждый раз, когда ты кричишь на меня.

Его рассерженный вздох вырывается из-под мешка в морозный воздух белым паром. Он понижает голос, хотя все равно дрожит от гнева.

– Ты об этом пожалеешь.

Я заинтригован. Если верить Слоан, то он ужасно скучный – не ожидал такой энергичности.

– О чем? Думаешь, твой хозяин, Казимир, придет тебя спасать? Твое место в пантеоне не столь высокое, дружок.

– Я говорю о том, что ты похитил мою женщину.

Когда он так ее называет, я до скрипа стискиваю зубы.

– Твою женщину? Кажется, у тебя создалось ложное впечатление, что ей на тебя не наплевать.

Или что она может кому-то принадлежать. Ни один мужчина не сможет по-настоящему обладать ею. Когда твой дух не сломлен, на тебя нельзя заявить права.

Ставроса мой сарказм не смущает.

– Откуда тебе знать, как она ко мне относится.

– Ты для нее не интереснее прокисшего молока.

– Она бы не стала говорить тебе правду!

– Могла бы. Под давлением.

Намек на то, что я мог пытать ее ради получения информации, его не пугает. Он активно мотает головой.

– Ты ее не знаешь. Слоан не такая, как другие. Она не даст того, что не хочет давать, чего бы ей это ни стоило.

Меня начинает раздражать его уверенность. Могла ли она врать мне по поводу своих чувств к нему?

– У всех есть предел прочности. Вот, например, ты. Сколько твоих пальцев мне придется отрезать, прежде чем ты выложишь мне все о своем боссе?

Он отвечает моментально:

– Нисколько. Я все расскажу. Я расскажу тебе все, что знаю.

Паука это поражает.

– И такую верность ты демонстрируешь своему боссу?

– Мне наплевать на него. Для меня важно только, чтобы ты не трогал Слоан. Если отпустишь ее, я сделаю все, что захочешь. Буду шпионить за ним, если попросишь.

Паук с отвращением плюет на цемент.

– Не-мать-твою-вероятно. Ради женщины!

Я оборачиваюсь и холодно смотрю на него, и резко осаждаю на гэльском:

– Не слишком ли ты задрал нос? Уже забыл, с какой легкостью эта самая женщина поколебала твою верность, Гомер?

Он замирает. В его глазах читается вина.

– Сними с него мешок. И принеси мне стул.

Я снова поворачиваюсь к пленному и наблюдаю, как Паук снимает с него мешок. Увидев перед собой меня, Ставрос окидывает быстрым взглядом мой силуэт.

Я удовлетворенно отмечаю, как он сглатывает от страха.

Паук ставит передо мной стул и отходит в сторону. Разворачиваю стул спинкой вперед и сажусь лицом к Ставросу, упершись локтями в спинку и расслабленно свесив кисти вниз.

А потом приказываю Пауку оставить нас наедине.

Когда эхо его шагов окончательно затихает, я говорю Ставросу:

– Ты любишь ее.

Это застает его врасплох. Я вижу, что он пытается отгадать, с какой позиции я собираюсь на него напасть. Он несколько секунд раздумывает, но потом дает самый простой ответ:

– Да.

– Настолько, что без колебаний готов предать Казимира?

– Да.

Интересно.

– Как долго вы были вместе?

На его лице появляется недоумение. Видимо, он считал, что к этому времени я уже вовсю буду отрезать ему конечности, а не предлагать любезно побеседовать.

– Три месяца.

И все? Когда я вскидываю бровь, он уточняет в свою защиту:

– Вернее, четырнадцать недель. И два дня.

Господи. Уверен, если я спрошу про точное количество часов и минут, он ответит.

Он выпаливает:

– Скажи мне, что она в порядке.

Глядя ему прямо в глаза, тихо говорю:

– Ты не в том положении, чтобы что-то требовать.

– Пожалуйста. Мне нужно знать. Я уже с ума схожу.

Его темные глаза умоляют. Я испытываю сильное желание их вырвать. Но вместо этого отвечаю:

– Она в порядке.

Он с огромным облегчением глубоко выдыхает. Потом произносит молитву Богоматери на русском. Теперь мне хочется облить пацана бензином и поджечь.

В этот момент мое эго решает дать мне под зад и напомнить, что Ставрос не пацан. Он мужчина. Взрослый мужчина. И, как и Слоан, как минимум лет на десять младше меня. Он молод, силен, красив и до безумия влюблен в мою пленницу.

Может, у нее в парфюме окситоцин? Это бы многое объяснило.

– Но что именно ты так в ней любишь?

– Все.

– Назови одну вещь.

Его окончательно сбивает с толку моя вызывающая интонация. Если честно, меня она тоже с толку сбивает.

– Это что, какая-то игра?

– Просвети меня.

Он несколько секунд внимательно анализирует мое выражение лица, и тут на его собственном выражается ужас. Он сдавленно произносит:

– У тебя к ней чувства.

Я хмыкаю.

– Ага. Куча чувств. Раздражение. Злость. Неприязнь. Я могу продолжать.

Когда он продолжает пялиться на меня с выражением испуганного осуждения, я решаю его немного поддразнить.

– Признаюсь, сиськи у нее просто потрясающие. И этот зад… Ну, сам знаешь.

Моя улыбка намекает на то, что я вдоволь насмотрелся на ее безупречный зад. Намекает, что я его брал. Как я и ожидал, от этой мысли он слетает с катушек.

– Пошел ты!

– Спасибо. Обращусь к Слоан.

Какое-то время он молча кипит, раздираемый противоречиями. Он не знает, продолжить ли ему осыпать меня ругательствами или подчиниться.

– Я не буду говорить о ней с тобой.

Я вынимаю пистолет из-за пояса, подаюсь вперед и приставляю дуло к коленной чашечке.

– А теперь?

Он потеет. Вена у него на шее вздувается. Он нервно облизывает губы, вздыхает, а потом качает головой.

Его смелость меня поражает. До глубины души. А после двадцати лет в синдикате я редко удивляюсь.

– Ты задаром предаешь своего босса, но не хочешь говорить со мной о женщине, с которой больше не встречаешься?

– Не задаром. За нее. Я и не ожидал, что ты поймешь.

Он настолько напуган, что в штаны может наложить. Но все равно играет в защитника. Готов рискнуть снесенной коленной чашечкой, лишь бы уберечь ее честь.

Проклятье. Я отказываюсь проникаться к этому пацану симпатией.

Я придвигаюсь еще ближе и упираю ствол ему в пах. Он испускает тихий испуганный вскрик.

– Давай попробуем еще раз. Что именно ты в ней так любишь?

Какое-то время он хватает ртом воздух и конвульсивно сглатывает излишки слюны. Я даю ему время взять себя в руки и терпеливо жду, пока он снова сможет заговорить.

– Она… Она самый умный человек, которого я знаю.

Черт. Я надеялся, что он скажет какую-нибудь пошлость по поводу ее тела, чтобы я со спокойным сердцем мог отстрелить ему член. Я сухо отвечаю:

– Она с тобой согласна. Что еще?

– Она ничего не боится. Она заботливая и добрая. И смешная. Обычно не ожидаешь, что такая сексуальная девушка будет смешной, но она такая.

– Но она же раздражает, правда? Она ни разу не доводила тебя до белого каления?

Кажется, он искренне шокирован таким допущением.

– Нет. Она не раздражает. Она богиня.

Я начинаю понимать, почему он наскучил Слоан. Его наивность утомительна. Парень постный, как тост без масла. Она настолько выше его по уровню, что они даже дышат разным воздухом.

Я пихаю пистолет обратно за пояс и думаю, что делать с ним дальше.

Он, видимо, считает, что я размышляю над его убийством. Он становится еще на тон бледнее и начинает дрожать.

– Я не собираюсь тебя убивать, Ставрос.

– Нет?

– Нет. Будет слишком печально.

– Я не понимаю.

– Не понимаешь, потому что жизнь еще не высосала из тебя всю радость.

Я поднимаюсь и начинаю расхаживать перед его стулом:

– Но отпустить я тебя тоже не могу. Ты не только пытался реализовать невероятно тупую идею прорваться ко мне в здание со своей жалкой спасательной операцией, ты еще и застрелил двух моих ребят в «Ла Кантине» в Тахо.

– Никого я не пристреливал.

Я резко останавливаюсь и смотрю на него.

– Это правда. Если не считать рыб.

– И что, эти двое сами застрелились?

– Нет. Тех двух, что подошли к нашему столу, застрелил Алексей. А Казимир – двух других.

Про Казимира я уже знал. Но, по моим данным, стрелком за столом был Ставрос. С другой стороны, они с его мертвым другом Алексеем были очень похожи. Высокие, стройные, темноволосые, с одинаковыми татуировками на костяшках. Почти как братья.

Он продолжает:

– Мне все равно, веришь ты мне или нет. Это правда. На самом деле я ненавижу оружие. Я больше по компьютерам.

– Позволь мне прояснить. Ты никогда ни в кого в жизни не стрелял, но счел замечательной идеей отправиться в Бостон и попытаться спасти женщину, с которой ты встречался несколько месяцев, от человека, который в людей стрелял. Во многих. За гораздо меньшие глупости.

– У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда.

– Я действую по велению сердца.

– И что это значит? Ты ее марионетка?

Он мечтательно улыбается.

– Нет. Я просто влюблен. Неважно, умру я или выживу – главное быть рядом с ней.

Я выпучиваюсь на него.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? Это твое предсмертное желание или как?

– Я и не рассчитываю, что такой, как ты, это поймет.

Я рычу:

– Не груби мне, пацан. Я могу отстрелить у тебя массу частей тела, оставляя при этом в живых.

Внезапно у меня перед глазами вспыхивает яркий образ – он лежит на Слоан, между ее раздвинутых бедер, и засаживает ей, пока она выгибается и стонет под ним. Эта картинка вышибает воздух у меня из легких. Вместо него они заполняются ядом.

Ядом чистой ревности.

Он видит выражение моего лица и снова сглатывает.

Я опять начинаю шагать. Нарезая круги, я размышляю. Ставрос сидит тихо и с трепетом смотрит на меня.

Как и Слоан, он совсем не такой, как я ожидал. Не хладнокровный убийца. Единственное, чему он верен, – это романтическим представлениям об истинной любви. Он молод и полон идеалов, он храбр и умен, и – если смотреть правде в глаза, – наверное, гораздо более хороший человек, чем я.

Человек, из которого выйдет отличный отец.

Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Значит, ты хочешь жениться на ней?

Он удивленно моргает.

– Я не понимаю…

– Отвечай на чертов вопрос.

– Хорошо. Да. Я хочу жениться на ней.

– А дети? Их с ней ты тоже хочешь?

В его глазах появляется воспаленный блеск, и он с жаром говорит:

– Столько, сколько она захочет, – да! Я всегда мечтал быть отцом. А из нее получится отличная мать. Я откажусь от всего, если она попросит. От своей жизни. От денег. От чего угодно. Все, что имеет для меня значение, – это она.

Черт. Совсем не так я представлял себе развитие этой беседы.

Я провожу рукой по волосам, тяжело вздыхаю и закрываю глаза. Открыв их вновь, вижу, что Ставрос смотрит на меня так, как выброшенный за борт во время шторма утопающий смотрел бы на спасательный жилет.

А так и есть.

Пытаясь скрыть накатившую на меня тоску, я говорю ему:

– Ладно, пацан. Сегодня твой счастливый день. Давай заключим сделку.