Прошел год, и почти каждый день я вспоминаю и пытаюсь понять, что же произошло со мной, как оно меня изменило. Был ли в этом смысл? Я снова стала читать и писать, как раньше. Или не совсем так. Я смирилась с особенностями своей речи, на которой застыл отпечаток нескладности, странности.

Я уже не боюсь шумных компаний и разговоров. Могу не плакать достаточно долго. Кажется, меня больше не режет мысль, что родители так и не поверили, что то, что случилось со мной, я не выбирала. Иногда я даже думаю, что они правы, когда говорят о моей ответственности: были моменты, когда я чувствовала, будто у меня есть выбор, и в эти моменты я выбирала продолжать. Погружаться глубже в пластичный мир. Но может, это только иллюзия, которую создает мозг? И выбора и смысла никаких не было?

Я переехала в дедушкину квартиру только недавно, то есть через одиннадцать месяцев после возвращения в Россию. Ничего сентиментального, просто наконец в районе открыли метро. За этот год я приезжала всего пару раз: садилась на маршрутку у Молодежной и через час с небольшим высаживалась у ближайшего «Вкусвилла».

Помню, как покупала сырники и невиданный растворимый кофе, вроде того, что пила в Англии: сто́ит столько же и пахнет почти так же, как в зернах, но у него есть еще карамельный привкус. Если пить его много, на языке появляется раздражение, как от концентрированной лимонной кислоты.

В последний свой приезд я купила по дороге сигареты: захотелось затянуться прямо в квартире, обязательно в гостиной, напротив шкафа с хрусталем. Но покурить особо не получилось: сначала долго искала спички, а когда нашла, некстати вспомнила, почему не курю, – боюсь рака легких, смерти и вообще бессмысленности.

Но по инерции затянулась, сделала пару затяжек – голову повело, и заскребло под ложечкой – выбросила пачку в мусорный пакет с другим хламом.

Мама в первые же недели раздала бо́льшую часть вещей, но остались еще груды того, что никому вот так сразу не пригодилось: несколько мужских костюмов, обувь, очень много посуды, бинты, памперсы для взрослых, непонятный медицинский прибор размером с обогреватель и все в таком духе.

Эти вещи поставили меня в тупик. В отличие от ветхих тряпок, некрасивых клеенок и стопок газет, они намекали, что полезны, и как будто надеялись на меня. Я сделала пару фотографий на телефон, но, прикинув, что надо составить описание, назначить цену и, возможно, встречаться с покупателями, решила пока обойтись балконом. Пусть постоят там.

Первую неделю после переезда не могла отделаться от навязчивого видения: вещи, собранные на балконе, начинают гнить, и в их недрах зарождается жизнь. Из хлама рождается чудовище. Оно уничтожает меня. Как дементор. Но прошла неделя, затем вторая. Я живу и живу, вещи лежат на балконе, и ничего не происходит. Не происходит. Не произойдет?

Однажды вечером я слышу голос. Вот же, думаю я, вернулось. Мне страшно и радостно. Я хочу снова быть исключительной. Теперь я не испугаюсь и готова с ним говорить. Я не буду вести себя глупо. Я буду использовать эту щель для того, чтобы через нее слышать шепоток настоящего, глубокого, реального. Вдруг голос прекращается. Играет музыка. Она звучит неправильно, слишком повседневно, у нее есть источник.

Я замечаю на столе телефон и все понимаю. Надеясь, что ошиблась, подхожу к столу и выдергиваю наушники из телефона. Уродливая музыка становится громче.

Я тупо смотрю на экран. Плейлист оккупирован наползающей рекламой.

Слишком много звуков и знаков. Слишком много рекомендаций. Слишком много ориентиров. Рекламный трек останавливается.

Я пытаюсь закрыть всплывающие окна, но вместо этого нажимаю на «плей». Трек на немецком. Я не буду переводить его. Нет, не буду.