Отправляясь вниз по реке, первым делом отстриги волосы и раздай вещи, умасли тело пахучими мазями, окури себя дымом. Неважно, зачем ты решил воспользоваться водной дорогой, если ты с нами, значит, ты должен быть чист. Ни один злой дух и ни одна дурная мысль не должны попасть на баржу, иначе крокодилы точно съедят капитана.

В путешествие нужно входить голым – без денег, без ожиданий, без волос. Билеты на баржу нельзя купить заранее, онлайн-сервис работает с перебоями (не стоит и надеяться), расписание символическое. Приезжай на берег заранее, если баржа уже там, заходи и занимай место – расстилай свой коврик, раскладывай одеяло. Купи билет и следуй правилам:

– Не покидай баржу до отплытия, оно может случиться внезапно.

– Не оставляй вещи без присмотра, даже если тебе удалось занять маленькую каюту с замком на двери.

– Будь дружелюбен к собакам и кошкам на борту, а также к людям, чей язык тебе непонятен. С теми, чей язык тебе знаком, можешь быть груб, как обычно.

– В жару прячься под тентом, проси матросов поливать тебя из шланга.

– Еду и воду лучше принести с собой, хотя на барже есть рынок. Не покупай фрукты, похожие на сердце. Покупай незрелые бананы. Нюхай, прежде чем есть и пить. Жди.

Баржа отплывает. Суетится команда, последним на судно забегает запыхавшийся мальчик. Нарушитель инструкций – у него длинные дреды. Члены команды, замечаешь ты, даже не смотрят в его сторону. Он, как и все, бросает пенку и одеяло на пол. Пассажиры переглядываются, но никто ничего не говорит.

Баржа отплывает. Мальчик на борту занял свое место.

Ты можешь почувствовать несправедливость – твои чудесные волосы! Может быть, проведешь рукой по голове, чтобы еще раз убедиться в их отсутствии. Длинные или короткие, густые или редкие, ломкие, жирные, склонные к перхоти, ламинированные, прошедшие четыреста сеансов осветления или одну химическую завивку, ты носил их днем, спал с ними ночью, а потом принес в жертву путешествию, когда тот, другой, нарушил правила и остался безнаказанным.

Баржа отплыла, покинула пристань, река подхватила ее и повела. Ты не успел заметить, как стало темнеть, как повеяло холодом. Путешествие началось.

Первая ночь на барже проходит беспокойно. Ты долго стоишь на палубе, оттягивая момент спуска в душную каюту. Легкий рюкзак за день отяжелел и тянет к полу.

Ты ставишь его у самых ног и через пару минут обнаруживаешь отсутствие. Что там было? Ложка и вилка, фотокарточка – портрет человека, немного сигарет, пара чистых трусов и маек, телефон, на который некоторое время назад перестали приходить электронные письма, точнее, электронные письма в котором некоторое время назад стали портиться, терять стройность и деловитость, превратились в трухлявый бред.

Может быть, все и началось с телефона, с его испорченных плодов. Полгода назад, когда ничего еще не произошло, он зажигался по десять раз в день новой ягодой: встреча со службой безопасности, обсуждение трудовых договоров, наем сотрудников, проект цифровой трансформации, встреча с провайдерами по ошибкам ЦС. Ягоды эти ты собирал не то что в ту же минуту, чаще – в ту же секунду и со вкусом жрал. Закрывал проекты, получал бонусы, трансформировался, цифровизировался, а в конце недели сливался с мягкой кроватью, чтобы в понедельник воскреснуть офисным рыцарем.

Но потом случилось оно. Ты называешь оно по имени, но я не буду, чтобы не навредить шаткому строю букв, чтобы они не рассыпались, не растворились, как твой телефон в ночи. Когда оно случилось, ягоды стали кислыми, лживыми, злыми. Срочное совещание, экстренное выступление, кто возьмется за обучение дронов? Сельскохозяйственные цели исключительно.

Ты сбежал.

Утром ты просыпаешься от жары. Простыни мокрые, дышать невозможно. В глазах плывет стая черных точек. Кажется, цена приватности неоправданно высока. Ты берешь остатки своих вещей и направляешься наверх – будешь спать под тентом, как все. Тем более того, что стоило бы красть, у тебя не осталось.

На палубе хорошо – тент создает прохладную тень. Дети играют с мячом, правила игры ускользают, зато ясно, что мяч то и дело попадает в кого-то из спящих, а те недовольно ругаются на разных языках. Главный среди мальчиков тебе знаком – длинноволосый Нарушитель. Он улыбается, и видно, что у него нет нескольких передних зубов. Наглый, думаешь ты и почему-то вспоминаешь Надю.

Надя работает, Надя живет, Надя любит, зачеркнуть, не любит. Слова расплавляются в солнечных лучах, теряются в тени тента, уплывают по реке вниз и оттуда переливаются – На-дя, На-дя, На-дя. Ты пробуешь иначе. Выберите из трех вариантов. Надя:

а) работает на трех работах: приют, психдиспансер, горячая линия;

б) ходит на секс-вечеринки в костюме женщины-кошки;

в) не выходит на лестничную клетку, если слышит голоса соседей.

Но выбирать нельзя, любой выбор ошибка, потому что все три варианта верны. Почему же ты не предупредила заранее? Потому что я живой человек, отвечает Надя, потому что я живая.

Но ты пробуешь снова угадать в викторине, на этот раз у нее точно не получится перехитрить тебя, ведь есть же вещи, думаешь ты, противоположные.

Итак, настало время узнать, точнее, дать ясный и непротиворечивый ответ. Надя:

а) без ума от тебя, что бы это ни значило;

б) плевать на тебя хотела, жалкий псих.

Ты собираешься с мыслями, ты концентрируешь всю свою волю. Мяч, тяжелый, гораздо тяжелее, чем он кажется издалека, попадает в твою голову, ты вскрикиваешь, на глазах выступают слезы.

– Твою мать…

Тебе хочется, чтобы мальчик понял, хотя что тут понимать – разве есть что непонятного, когда на голову падает тяжелый мяч.

Но он уже играет со своей бандой, равнодушный, длинноволосый.

На второй день ты обзаводишься разговорником. Книжку с рассыпающимися страницами тебе жертвует немецкий турист. Он решил не продолжать путешествие, ему приснился дурной сон.

Почему этот пожилой человек в белой панамке, напоминающей младенческий чепчик, решил отдать разговорник тебе? Возможно, ты единственный, кто разговаривает по-немецки, или ты просто оказался рядом, когда он выбрасывал из рюкзака мусор.

Разговорник с речного на немецкий. Ты рад, тебе кажется, что разговорник упростит тебе жизнь. По крайней мере, ты сможешь сказать слово «дерьмо» так, чтобы тот, с дредами, тебя понял. Тебя очень вдохновляет эта идея, но через секунду ты вспоминаешь, что учил немецкий один год, в третьем классе, пока не перешел в другую школу, ближе к дому, и тогда, в школе, «дерьму» никто не удосужился тебя учить.

До заката ты листаешь словарь, подчеркивая те слова, которые кажутся тебе знакомыми, напротив некоторых надписываешь свои догадки – собака? рука? человек? младенец?

Сначала ты берешь в расчет исключительно немецкий столбик. Густо заполняешь поля своими карандашными надписями. Но результаты плачевны. Дельфин, кухня, женщина, мужчина, ребенок – слова, в смысле которых ты не сомневаешься, можно пересчитать по пальцам. Тогда ты начинаешь приглядываться к словам по левую сторону, речным словам. И неожиданно это помогает. Новые, никогда ранее не виденные слова что-то делают с сумраком прошлого. Ненадежный и изменчивый туман расступается, в нем появляются контуры смысла, а миражи – миражи исчезают.

«Дерьмо!» – уверенно говоришь ты. И с удовольствием замечаешь, что парень с дредами обернулся и поднял брови.

Теперь, когда у тебя есть слова речного языка, перед тобой открываются безграничные возможности. Ты можешь устраивать социологические опросы среди пассажиров (ваша фамилия? сколько вам лет? есть ли у вас дети?), можешь снова и снова интересоваться самочувствием пожилой пары, которая, вопреки правилам, купила фрукт, похожий на сердце, фрукт, который, вопреки правилам, хотел купить ты.

Ты понимаешь, почти всегда, что кричат друг другу мальчишки, гоняющие мяч, и увереннее торгуешься, и даже, без всякой цели, говоришь по-речному «хороший день», прогуливаясь по палубе.

Заметив твои успехи, нарушитель как-то спрашивает тебя: «Кто ты?», но ты не находишь, что ответить. И дело не в недостатке слов, знать бы, какие слова искать.

Теперь ты не уверен, кто ты такой. Раньше было понятно – фамилия, имя, отчество, должность. Несколько увлечений, о которых не стыдно рассказать (йога, баланс-борд, фридайвинг), несколько историй из детства (ты был одаренным подростком). Было сколько-то денег на счету («слушай, а ты же богач!» – Надя). Была даже гордость за время и место, где ты живешь.

Жгучий стыд разливается по нутру, и, хотя ты думаешь все это невнятно, так, что и телепат бы не смог разобрать бормотания твоих мыслей, тебе хочется оглядеться, обернуться, поправиться, дать пояснения.

Однажды утром ты встал, механически открыл «Фейсбук» [7], прочитал свой последний пост, и тебя стошнило – прямо на кровать. На простыни – уже давно не чистые, уже давно не белые. Ты собрал их, закинул в стиралку и, пока она работала (тридцать минут, быстрый режим), купил билеты сюда. В никуда, подальше от оно, подальше от себя.

С каждым днем становится жарче и жарче. С каждым днем слов становится больше, мир становится плотнее. Пожилая пара, купившая фрукт, похожий на сердце, сошла на берег и не вернулась. Они поедут обратно, им нужен врач. Ты стараешься скрыть беспокойство. В деревне, где они высадились, нет центрального водоснабжения. Из больших колонок звучит евро-диско. Худые дочери рыбаков ходят по берегу с плетеными корзинами, но хвастают друг перед другом новыми айфонами.

– Старость, – говоришь ты, используя свой новый язык.

– Старость? – переспрашивает тебя нарушитель инструкций. – Ты не знаешь, что такое старость.

– Сколько тебе лет? – спрашиваешь ты.

– Семьдесят.

Ты наверняка ослышался. Наверняка он сказал «семнадцать». Хотя и для семнадцати он мелковат. Но когда он говорит «семьдесят», ты неожиданно обращаешь внимание на его ладони. Кожа на них обветрена и висит старческой перчаткой.

Чем дальше, тем громче звучит музыка в деревнях, тем меньше одежды на местных девушках и больше – на местных мужчинах. Твои познания в языке уже позволяют говорить о том, о чем ты предпочитал бы умолчать. Ты рассказываешь нарушителю о Наде. Рассказываешь о вашем знакомстве, о ее недостатках, об особенностях ее фигуры и вашем сексе. Новоприобретенные слова сами собой выходят из тебя, образуя пугающие, корявые и злые предложения.

Ты рассказываешь ему, что Надя убила свою собаку, веселого тойтерьера Джека. Как она приходила из психдиспансера, где работала волонтером, запиралась в ванной и три часа не выходила. Как ты пытался – ты же пытался – ей помочь. Дал денег на терапевта и антидепрессанты, хоронил собаку. Как она рассказывала тебе, кто и почему звонит ей на горячую линию, а потом перестала, и снова – как она убила свою собаку, веселого тойтерьера Джека. Убила собаку – звучит ужасно, усыпила – звучит совсем по-другому, как будто никто никого не убивал, а собаку укутали в мягкий плед.

Ты предложил Наде уехать вместе с тобой, но она отказалась. Она, ты замечаешь, что говоришь вслух, нужна там – нужна в приюте и психдиспансере, нужна на секс-вечеринке и телефоне горячей линии. Она как главный герой всех историй, которые мечтают сбыться, начаться, продолжаться. Изыми ее, все разрушится. Исчезнет психдиспансер, исчезнут секс-вечеринки и телефоны, на которые звонят отчаявшиеся люди – он бьет меня, что мне делать.

Тогда почему у тебя болит все тело и скручивает живот, когда ты представляешь ее во всех этих местах? Почему ты так хочешь вырвать ее из сети помощи и извращенного удовольствия? Почему ты хочешь, чтобы она была такой же голой, как эти дочери рыбаков? Потому, что ты эгоист, сказала Надя, когда ты спросил, почему.

Нарушитель рассказывает, что едет на свадьбу. Кто женится, спрашиваешь ты, но нарушитель пропускает вопрос мимо ушей и говорит, что проклят.

– Проклят? – переспрашиваешь ты, листая разговорник.

– Проклят.

Как-то, говорит он, я украл коня у одного человека. Очень быстрого, очень красивого коня. У этого человека были самые красивые кони и самая красивая дочь. И вот я украл коня, и дочь этого человека пришла и отдалась мне.

– Отдалась?

Разговорник не верит. Нарушитель переходит на шепот:

– Она пришла сама. Хотела забрать коня, потому что это был ее конь, и отец ругал бы ее за то, что она его потеряла.

– И ты отдал ей коня?

– Нет, я взял и дочь, и коня. А потом ее отец проклял меня, и я перестал стареть. А дочь он превратил в корову.

– Он был колдун? – спрашиваешь ты.

– Нет, – удивленно отвечает нарушитель, – с чего ты взял?

Деревни встречаются все реже, река становится шире. Ты привыкаешь к жаре и удивляешься редким прохладным вечерам. Речной язык изменил тебя, ты стал грубее, из тебя испарилась всякая предупредительность, всякие манеры. Ты говоришь то, что не говорил уже много лет. Она убила собаку – повторяешь ты нарушителю – сука. Ты всегда подозревал, что она – ебнутая. Первое время ты старался, но в конце ты был готов ударить ее. Ударить ее. Еле сдержался, разбил стекло, на руке, смотри, остался шрам. Нарушитель не удивляется, он, кажется, не видит в этом ничего странного.

– Ты когда-нибудь бил женщину? – cпрашиваешь ты, и он улыбается тебе своей дырявой улыбкой.

– А как же, – отвечает он. – Как их можно не бить?

Река окрашивается сначала в розовый, потом в красный цвет. Нарушитель говорит, что дело в минералах, в особенной глине, но каждый раз, когда ты смотришь на воду, тебе не по себе. Ты вспоминаешь, как провожал Надю в клинику, собака скулила, у Нади было это отрешенное лицо. Собака и так мучается, объяснила она, лейкоз. А ты смотрел на Джека, и тебе казалось, что это не собака, а ты сам мучаешься, и тебя сейчас убьют. Отговаривал ее, хотя понимал, как неубедительно звучишь. Ты уже решил уехать, а значит, не смог бы оставаться с Джеком каждый день, давать лекарства, или что там она делала с ним каждый день, ты не знал, но точно не смог бы. Может быть, Надя не стала бы убивать собаку, если бы ты остался?

Река становится все краснее, а воздух – плотнее и гуще. Он наполнен чем-то сладким и тягучим. Сгоревшая кожа слезает, и тело покрывается новой – плотной, красновато-коричневой. Кто ты?

– Людей стало меньше.

– Да, мы далеко забрались. Зачем тебе так далеко?

Ты задумываешься. Какие причины подтолкнули тебя выбрать именно ту, самую дальнюю точку на карте? Помнишь ли ты их еще? В какой момент цель путешествия превратилась в зыбкий, совсем не обязательный мираж?

– У меня есть причины, – уклончиво отвечаешь ты.

– Знаю, знаю. Все европейцы едут туда. Вот что значит реклама! В моей деревне не хуже.

– А где твоя деревня?

– Вот же она.

– Ты выходишь сейчас?

От неожиданности ты теряешься. Нарушитель стал такой же частью путешествия, как баржа, как река, как разговорник. Нарушитель предлагает сойти на берег вместе и отпраздновать свадьбу. Он прав, думаешь ты, разве не за этим – свежие впечатления, воздух перемен – ты отправился в эту глушь? И как только баржа швартуется у берега, сходишь на землю.

Красная река остается за спиной, впереди – просто жизнь. Жизнь в другой одежде, в других домах, в других телах, но объяснимая, узнаваемая. Ты рад, что решил сойти. Возможно, думаешь ты, следующая баржа будет плыть по обычной, не розовой воде.

То, что ты видел с баржи – хижины из соломы и глины, стройные люди с темной кожей, голод и разруха, – при ближайшем рассмотрении оказывается не совсем тем, за что ты это принимал. Спутниковые тарелки и солнечные батареи усложняют картину.

Навстречу выходит толстый человек в золотом балахоне. Пышный бант украшает высокое пузо, синтетическая ткань переливается на солнце.

Ты не уверен, но тебе кажется, что между Нарушителем и Бантом есть напряжение. Но, развеивая твои сомнения, Бант улыбается, начинается быстрая беседа.

Ты оглядываешь деревню и замечаешь группу хмурых людей, раскладывающих на земле белые надувные лодки.

– Зачем так много лодок? – спрашиваешь ты.

– На всякий случай, – туманно отвечает Нарушитель.

Распорядитель, по совместительству отец невесты, перехватывает твое внимание. Он считает, что деревня, в которую ты изначально направлялся, вредит экономике реки, перетягивая туристов.

– Все дело в их маркетологе! – говорит он. – Они наняли настоящего дьявола. Не то что мы. Покажешь ему, как у нас хорошо?

Нарушитель кивает.

Вы идете между одинаковыми хижинами. Тут и там ты замечаешь надувные лодки. Они стоят прямо на земле в непонятном тебе ожидании. Некоторые из них наполнены вещами и людьми, некоторые – только вещами, некоторые – только людьми. Редкие лодки стоят пустыми. Люди в лодках и около лодок ведут себя как ни в чем не бывало.

– Почему… – тебе не удается договорить, Нарушитель перебивает.

– Здесь хорошо, – говорит он. – Никуда бы не уезжал.

– А почему уехал?

– Женщины меня не любят, знают мой возраст. В городе мне проще. Всем нравится мое тело.

Он показывает хилый мускул, и ты не споришь.

– Вот, это зал торжеств.

Замечая твое недоумение, Нарушитель толкает дверь ближайшей хибары. В помещении полумрак, его разрезают тонкие полоски света. Повсюду – на полу, стенах и потолке – рисунки. Очертания фигур еле видны, но в тишине тебе слышится гул тысячелетий, из темноты тянут руки красочные духи.

Ты вспоминаешь, как вы с Надей, еще в самом начале, ходили в музей. Она стояла чуть впереди, ты за ее правым плечом, вы оба – напротив «Смерти» Гогена. Она спросила, что значит название, и ты рад был рассказать, как Гоген рубил деревья, и с каждым взмахом под его топором умирал тот, кем он был прежде. Погибал старый человек, давая место новому, всегда бывшему, – так ты сказал.

– Напоминает Гогена. – Нарушитель угадывает твои мысли. Ты не понимаешь природу его проницательности, но тебе хочется захлопнуть двери памяти, пока он не подсмотрел вас с Надей, застывших там, перед «Смертью».

– Кто это сделал?

Он отвечает на речном, но ты не улавливаешь смысл. Со времени высадки ты первый раз не понял Нарушителя. Не подозрительно ли это?

Когда вы выходите из зала торжеств, у тебя кружится голова от яркого света. В ушах гул стиральной машинки, которую ты запустил в тот день, когда решил уехать. Ты еле-еле справляешься с наваждением – иллюминатор стиралки, сквозь который видны ткань и пена, встает перед тобой как совершенно реальный.

– Бывает, – говорит Нарушитель, – реальности накладываются причудливо. По крайней мере, здесь. Корова кое-что знает об этом.

– Корова?

Нарушитель лениво машет рукой в сторону леса.

– Она где-то там. Сходи, посмотри.

Нарушитель подталкивает тебя в бок, и ты заходишь в лес.

Ты делаешь несколько шагов по широкой тропинке. Сложный запах, пение птиц, жужжание насекомых и зеленая проволока листвы быстро смыкают объятия. Ты оборачиваешься, но Нарушителя уже не видно. Ты смотришь под ноги и видишь, что тропа устлана коровьими лепешками. Это напоминает тебе, как в детстве ты ходил по полю, где пасли коров – рыжих, белых, черных. Мычащие, бегущие, жующие, с длинными хвостами и блестящими глазами.

Лес впереди покачивается, и из него выходит корова. Тело ее расписано синей и красной красками. На ней массивный кокошник из листьев. Пока она приближается, в тебе смешиваются и растут благодарность, любовь и ностальгия. Смешиваются и чувство к Наде, и тревога наступившего на горло времени, и вся сладость всех сладких ягод, и вся бездомность, и вся домность, которую ты когда-либо испытывал. В тебе смешивается то, что ты даже не знаешь, как назвать – беспредметное, беспощадное, безграничное. Все это становится ритмичными вспышками света, нарастающими с каждым вздохом. Когда корова останавливается в нескольких метрах от тебя, вспышка замирает и превращается в яркий свет.

КОРОВА. Привет.

ТЫ. Привет.

КОРОВА. Я – твоя невеста. Выйдешь за меня?

ТЫ. Это ошибка. Я тут проездом.

КОРОВА. Сейчас проездом, но если хочешь, можешь задержаться. Ты мне нравишься.

ТЫ. Нет, мне нужно вернуться.

КОРОВА. Не спеши. Нарушитель в курсе. Он тебя специально ко мне привел.

ТЫ. Специально?

КОРОВА. Да, из-за него я стала коровой, но если он найдет мне мужа, то я превращусь обратно в женщину.

ТЫ. Мне очень жаль.

КОРОВА. Проехали. Так что, не хочешь жениться?

ТЫ. Вы очень привлекательная, правда.

КОРОВА. Так что?

ТЫ. Я не могу. Мне нужно…

КОРОВА. Все понятно. Не продолжай. Только вот что – откажешься, вся деревня уйдет под воду.

ТЫ. Что?

КОРОВА. Натурально. Это не я придумала. Такой порядок. Уже три раза заливало.

ТЫ. Были другие?

КОРОВА. Да постоянно кого-то приводит. Думает, повезет. Все бы ничего, только людей жалко. Каждый раз заново строиться.

ТЫ. Что поделать.

КОРОВА. Не передумал?

ТЫ. Нет.

КОРОВА. Ну ладно, не очень-то и хотелось.

ТЫ. Не обижайтесь.

КОРОВА. Да нет, правда, не мой типаж. Иди.

Корова побрела обратно в заросли и скрылась, свет начал тускнеть, пока не остыл окончательно. Ноги подкосились, и ты упал на пропитанную навозом тропинку. Начался дождь.

Когда ты выходишь из леса, люди уже сидят в надувных лодках. Нарушителя нигде не видно. Ты пытаешься сесть в лодку к человеку с бантом, но тот молча выталкивает тебя обратно. Ты пробуешь с другой лодкой, но получаешь веслом по руке – не больно, но ощутимо. Тогда ты взбираешься на крышу зала торжеств. Вода прибывает и прибывает. Проходит час, прежде чем вода поднимает лодки, и они начинают медленно скользить.

Проходит час, другой, третий. Дождь все идет. Из леса выходит корова, вода уже дошла до ее брюха. К ней подплывает лодка, люди теснятся, освобождая место. Корова бухается в лодку, и та чудом остается на плаву. Лодки заводят моторы и покидают деревню. Ты остаешься один.

Этого не может быть, думаешь ты. Не может быть, чтобы было столько воды.

Наверное, ты просто заснул, и стиралка сломалась, залила пол ванной, залила квартиру. Тебе нужно срочно проснуться, чтобы потоп не коснулся соседей. Ты слышишь треск, или, может быть, стук, или, может быть, лай. Ты смотришь на свое отражение в красной воде и видишь собаку. Собака видит себя, видит красную реку, скулит. Слов она больше не знает.

Проходит минута или две минуты отчаяния. Но потом собака чует, а потом видит появление людей. Она понимает нутром, что они возвращаются, чтобы забрать ее. В лодке, которая приближается к ней, сидит человек с красивым лицом и широкой улыбкой, он кого-то напоминает ей, кого-то родного, кого-то неотделимо близкого.

И собака смотрит на его улыбку и чувствует, что прощена, но не знает – кем и за что.