Я. Привет.

Друг. Привет, дорогая.

Молчим.

Друг. Как ты, все нормально?

Я. Да, все нормально. Я расстроена, что Крис не пишет. Надеялась встретиться с ним в Лондоне.

Молчим.

Друг. Этот человек… Этот парень твоей мечты, он отвечает тебе взаимностью?

Я. Я не знаю, дорогой, я не знаю. Прошел месяц, как я не общалась с ним из-за госпиталя. Я хочу встретиться, это какая-то навязчивая идея, наверное.

Друг. Понятно. Я люблю тебя. Я говорил?

Я. И я тебя, дорогой.

Друг. Сегодня нашел рисунки, которые ты оставила. Будь, пожалуйста, осторожна. Если что, можешь позвонить моей подруге.

Я. Нет, не надо. Мне остался всего один день, шатаюсь по музеям. Временное удостоверение уже получила.

Кладу трубку. Деньги у меня на исходе, так что тратиться на музеи я не могу. Хорошо, если хватит на пару походов в кафе и такси до аэропорта. Я пользуюсь вайфаем в хостеле, чтобы найти достопримечательности, которые я могу посетить бесплатно и до которых реально дойти пешком: транспорта, памятуя дорогу до хостела, я опасаюсь.

В список попадает один музей современного искусства, один музей фотографии и несколько чем-то особенно примечательных храмов. Не то чтобы я всерьез думаю, будто что-то запомню. Точки нужны мне, чтобы попытаться узнать, удастся ли нам встретиться с Крисом. Это такое гадание: я верю, что ответ зашифрован в пути.

По дороге в музей я останавливаюсь на берегу Темзы и сижу на лавочке, пока мимо проходят люди: с собаками, на велосипедах, в парах, по отдельности. В общем, если бы моей целью было именно созерцание, то я бы и осталась сидеть: каждый проходящий казался мне предметом искусства.

Солнце пригревало, и я вспомнила, как после того, как прошел дождь, загнавший меня в кафе, мы с Крисом вышли на улицу, и солнце точно так же согревало мое лицо, до тех пор пока мы не сели в его чудную машину: таких я не видела ни до, ни после. Низкая, старинная, с круглыми фарами. Она состояла из волшебства, из моего волшебства. Let’s ride to the park, предложил он. Двигатель завелся, и мы поехали. Я смотрела на него во все глаза, абсолютно уверенная, что он – это и есть я, но собранный так, чтобы помогать мне, чтобы встретить меня сегодня в кафе, отвезти в парк, поцеловать, стать моим напарником.

Солнце скрылось – скрылось на берегу Темзы, скрылось, когда мы приехали в парк. Я колебалась, оставить мне или взять мой рюкзак: в нем был ноутбук, а замок на машине сломался. Поколебавшись, взяла.

Мы шли по тропинке с высокой травой, он взял меня за руку, я благодарно пожала ее в ответ. Мы дошли до открытой площадки и сели на пригорок, с которого были видны лесной массив и небольшая речка, уходившая в его глубину. Позади – действительно или только в моем воображении – стоял особняк.

Я знала, что мне нужно рассказать ему, кто я, чтобы вместе решить, как же нам устроить самое правильное, самое очевидное, что должно быть устроено: нашу совместность. Я учусь, сказала я. Ты настоящая, сказал он. Я здесь на стажировке. А потом? Спросил он. Потом я не знаю, ответила я. Мы поцеловались – и я запомнила почему-то не губы, а руки: они были где-то наверху, над нашими головами, сплелись, и какая-то ленточка – его или моя – завязалась между нами. А потом исчезла.

– Вы не видели собаку? – спросила пожилая женщина на берегу Темзы. Начал накрапывать дождь.

– Нет, простите, я не видела собаку, – ответила я и встала со скамейки. – Иду в Tate Modern.

– Там, – сказала женщина. – Никто не видел.

И растерянно побрела дальше. Я посмотрела ей вслед и подумала, что могла бы спросить у прохожих: вы не видели мое счастье? Вы не видели мою любовь? Как так может быть, что она была у меня на поводке и вдруг исчезла?

Добравшись до музея, я попадаю внутрь и брожу по залам: инсталляции рассказывают мне больше, чем я хотела бы знать. Например, видеопроект «Любовная история».

Актеры, один известней другого, читают письма беженцев, как будто надевая их личины. Зритель, который зашел в зал вместе со мной, выходит на пятой секунде. Я смотрю до конца и плачу. Мне кажется, что если бы тот, другой зритель не ушел бы на пятой секунде, все сложилось бы иначе, истории беженцев были бы счастливее.

В следующей комнате меня встречает видео «Love Is The Message, The Message Is Dream». Обама поет Amazing Grace, какие-то кадры из Ирака, танцы и смех целующихся влюбленных.

Я перехожу в другой зал и сажусь на скамейку перед картиной, состоящей из тонких разноцветных линий, на первый взгляд хаотичных. Постепенно в этом хаосе я улавливаю то один, то другой сюжет. То, что при одном повороте головы – бог, при другом – часть атомного реактора.

Неожиданно я вижу в картине себя. Буквально: я узнаю свою прическу – неаккуратно отросшую стрижку под горшок; узнаю свое платье, узнаю свою походку. Я запечатлена в движении. Вокруг меня вырастает мир. Он состоит из деревьев и зданий, выпускающих в небо разноцветные стрелы, и узоров, соединяющих меня и другие человекоподобные точки.

Четыре из них крупнее остальных, но я узнаю только двух. Зато они так же безусловно похожи на свои прототипы, как я – на себя. Это Крис. Он едет на машине от озера, разговаривает по телефону. На картине он в розовом свете, расходящемся кругами от дороги. Лицо не больше половины спички, но я вижу, как он смеется и подмигивает мне.

Вторая фигура – Друг. Он сидит перед стеной, на которой нацарапаны иероглифы. Друг изображен весьма старомодно и схематично, в египетском стиле, так, что видно его профиль и спину. Зеленый свет пронзает его сверху и уходит за пределы картины несколькими лучами разной формы и насыщенности. Один луч касается головы моего аватара. Я неосторожно меняю положение, и картинка рушится, превращаясь в бессмысленное переплетение линий и скопление цветовых пятен.

– Экскурсия подошла к концу. Нас ждет автобус, – говорит гид.

Я послушно иду за группой туристов, относя его слова и на свой счет. На улице все еще моросит, не сильно, но одежда постепенно становится влажной, волосы кудрявятся, ветер заставляет мурашки бежать по коже.

Я быстро иду, оглядываясь по сторонам: где переждать. Мой взгляд цепляется за яркие флажки, напоминающие те, что висели над дверью буддийского центра. Туда, понимаю я. Утопленная в маленьком дворике, стоит церковь. Двери открыты.

В Эксетере тоже был собор – большой, но я в него так и не зашла, хотя все, кому я это говорила, хвалили его витражи. Больше смотрела на него со стороны. Помню, что проходила мимо с Другом, но в этот момент там шла реставрация. Помню, что зачем-то пошла к собору накануне отъезда на ретрит. Села на лавочку напротив. Ровно в двенадцать ночи над часами пролетела птица.

Помню и то, как торжественны были эти стены ранним утром: стоял легкий туман, солнце только-только поднялось. Это был один из тех дней, когда я уже познакомилась с Крисом, но еще не попала в госпиталь. Я нашла камешек-мелок и начертила на асфальте – Kate loves Christ, и только когда часы пробили свои шесть ударов, сообразила, что написала лишнюю букву t.

Внутри храма меня встречает тишина. Улица, машины, люди, все еще мелькающие перед глазами инсталляции, – все остается где-то за толщей воды. И я, как ныряльщик, смотрю на след огромного корабля. Вдруг он действительно плывет, подобно ковчегу?

Я вижу розовую брошюру ST MARY ABBOTS KENSINGTON, листаю ее, читаю две простые молитвы. Мне хочется услышать их на русском, и я перевожу про себя: отец, в это время в нужде, будь башней силы и местом, где я могу укрыться.

Поднимаю голову от страниц и повторяю, поддерживая инерцию слов: со мной, во мне, до меня, кроме меня. Побеждает меня. Заботится обо мне. Через меня, надо мной, в тишине, в опасности, во все дни.

Опора на лист бумаги кажется смешной, и я продолжаю, уже не подглядывая.

Я проделала путь по твоим владениям: я познакомилась с понедельником, я познакомилась со вторником, я познакомилась со средой, четвергом, пятницей, субботой, воскресеньем.

Мне кажется, что воздух покачивается, как бы приветствуя и подбадривая меня.

Выходя из ST MARY ABBOTS KENSINGTON, я покупаю и ставлю свечку – за упокой дедушки.

На улице искрятся лужи. Все стало как будто новее и интереснее. Я нащупываю в кармане несколько фунтов и решаю перекусить. Новая цель приободряет меня. Я иду, уже не следя за картой, представляю, в какое место хочу попасть. Улицы, повинуясь моему желанию, перестают притворяться. Они вытягиваются, плавятся, словно свечи, меняют цвета, переходят дорогу. Трехэтажное здание в викторианском стиле подхватывает меня и доносит до входа в кафе. Я благодарно киваю и усаживаюсь за свободный столик. Жду официанта и наблюдаю, как люди на улице скользят по мне взглядом, будто я манекен в витрине или экспонат в музее. Отчего же не экспонат. Я достаю телефон и проверяю сообщение: Крис написал письмо. Я открываю его. Там написано – нет.

Нет, мы не встретимся.

Нет, я сомневаюсь.

Нет, это странно.

Нет, я не еду к тебе.

Нет, я не жду тебя.

Нет, это не я.

Нет, ты видела меня.

Нет, я могу представить, что целую твои губы.

Нет, и я был в таком же положении.

Нет, я верю в нашу связь.

Нет, я не верю в нее.

Нет, это слишком быстро.

Нет, это слишком долго.

Нет, это слишком затянуто.

Нет, это невозможно.

Нет, ты не придумала меня.

Нет, я плод твоего воображения.

Нет, ты пропала и умерла.

Нет, тебя били ногами и сдирали кожу.

Нет, тебя подменили.

Нет, ты самое подлинное из всего.

Нет ничего, кроме реальности.

Реальности тоже нет.

– Простите, мы не работаем, – официант приоткрывает дверь и указывает на не замеченную мной табличку «Closed».