Я решаю спросить у своего собеседника, пилота Дэвида, похожего на рок-звезду, что он об этом думает. Тем более что я только что рассказала ему про буддийский центр и даже немного про ретрит. Естественно, так как я говорю на английском, так как я устала и растеряна, история в моем изложении получается совсем не такой, гораздо более куцей, но вопрос я все-таки задаю.

– Знаете ли вы людей, которые живут в двух странах одновременно? Чья душа и мысль разделены между несколькими землями? – говорю я и пытаюсь отыскать ответ в нем самом, не особенно надеясь на слова, доверяя скорее впечатлению от его внешности, от его жестов и мимики. В них, мне почему-то кажется, должна быть подсказка.

Действительно, я замечаю, что первая ассоциация с рок-певцом была не совсем верной: Дэвид не просто похож на звезду из телевизора, он похож на всю музыкальную передачу, которую я смотрела в комнате отдыха.

Его рубашка напоминает диван, который стоял в телевизионной студии. Его наручные часы напоминают те, в интерьере, а лицо мигает, как экран с помехами: он то девушка с длинными дредами, то ведущий в узких очках, то кудрявый парень, что привиделся мне в самом начале.

Только розовая футболка под его рубашкой ничего не напоминает. А еще красота – он ослепительно красив, почти неприлично для мужчины.

– Мне кажется, я почти такой человек. Эти полеты и короткие остановки занимают значительную часть моего времени. В путешествии я не такой, как когда обретаю дом или хоть что-то, что можно назвать временным убежищем. Особенно сильно влияет язык. Когда я говорю на английском, когда со мной говорят на английском, я больше нравлюсь себе, чем когда говорю на каком-то другом. Я обретаю что-то вроде силы к созиданию.

– Понимаю, – киваю я.

Мой собеседник почти допил пиво. За окном идет дождь.

– Могу я тебе как-то помочь?

– Если бы ты помог мне встретиться с одним человеком… Но, боюсь, это невозможно.

– Почему же? По крайней мере, мы можем об этом поговорить. Расскажи мне.

– И как же это поможет?

– А вот самым прямым образом. Я люблю слушать и рассказывать истории. И знаешь, иногда, как все, чуть-чуть привираю. И, самое интересное, что иногда то, что я приукрасил, со временем становится таким, каким я его выдумал.

Дэвид заказывает чай и рассказывает одну из тех миллионов историй о том, как разбился самолет, на котором должен был лететь его друг N. Все были уверены, что он летел этим рейсом: даже невеста, которая должна была встречать его в Барселоне. Но выяснилось, что за несколько часов до вылета N съел устриц, на которых у него оказалась аллергия: ему стало так плохо, что он не смог лететь и даже не нашел сил написать СМС девушке.

– Так вот, накануне мы с приятелями обсуждали будущий мальчишник N: продумывали угощения, скидывались на напитки. И несколько человек хотели заказать устриц, но они стоили дорого, к тому же я их не люблю, так что я соврал, что слышал про ужасную аллергию N и вообще якобы он недавно ими страшно отравился.

– То есть ты, считай, спас ему жизнь? – с ухмылкой отвечаю я.

– Да, да, – энергично кивает головой Дэвид, – спас!

– Ну что же, тогда давай я попробую рассказать. Только про него не получится. Я еще не умею про него рассказывать, не знаю, как. Давай я расскажу историю про зависть.

И я рассказываю, как утром ходила в посольство, чтобы восстановить потерянный паспорт, и встретила пару: оба были одеты скромно и официально, оба выглядели дорого, ухоженно и интеллигентно. Русской, скорее всего, была жена. Рядом с ними стояла коляска. Когда в коляске произошло движение, мужчина ловко подхватил ребенка на руки, одновременно бормоча что-то ему в макушку.

Или другое: помню, еще когда мне было лет четырнадцать, мы с родителями были в Вене и заняли столик в «Моцарте». Цены не располагали к тому, чтобы заказывать еду, и мои родители взяли по чашке сладкого капучино, а я – вечно на диете – горький эспрессо. Нам принесли наши напитки, и я стала давиться своим темным эспрессо. Тут в поле моего зрения попадают двое необыкновенно высоких людей. Они заняли самое уютное место, в закутке, который отделил их от суеты заведения, но соединил с его престижем. Мое внимание привлек их стол: на нем зернистый творог, что-то в высоких маленьких мисках.

Кажется, только они едят здесь по-настоящему. Тем временем официант приносит им круассаны и кофе и какие-то небольшие десерты с фруктами. Я завороженно наблюдаю, как они едят, где-то небрежно орудуя приборами, где-то с неизменной элегантностью обходясь руками. И от каждого из множества заказанных блюд, количество которых, как мне кажется, просто бесчисленно, они оставляют немного – из вежливости, а не от усталости или сытости.

Они были настолько высокими, что это бросалось в глаза даже издалека, когда они сидели, но стало просто кричащим, когда они встали, чтобы покинуть кафе. Пока он помогал ей накинуть плащ, я с завистью смотрела на их фигуры, грациозные и пропорциональные. Женщина была стройной, а ее мускулистые руки и ноги говорили скорее о силе, чем о худобе.

Утром, в посольстве, я завидовала не здоровью, не красоте, не аппетиту, не богатству: я завидовала благополучным взрослым людям, устроенным, разумным, пришедшим в посольство, наверное, фантазировала я, чтоб уладить какой-то вопрос по гражданству жены или ребенка.

Могу ли я рассчитывать на что-то подобное? Буду ли я когда-нибудь так благополучна, так нормальна? Мое отличие от этой, уже скорее полурусской женщины, было мне очевидно. Оно было в наших прическах, в нашей одежде, в том, как неухожены были мои руки и как ухожены ее. В том, что ее бремя было розовым, теплым, недавно рожденным младенцем, которого можно было дать покачать его отцу. А мой источник помех был внутри и никуда деваться оттуда не собирался. Вряд ли кто-то находил его хотя бы по-своему красивым, нужным и важным. Моего ребенка звали припадком, помешательством, и мне было не с кем его разделить.

– Я хочу встретиться с Крисом. Он звукорежиссер. Очень красивый, – подытоживаю я.

– Ну не знаю, смогу ли я тебе помочь. Ты точно этого хочешь – благоразумно и взвешенно? Я часто беседую с людьми в хостелах, некоторым завидую. Люди передвигаются, и в движении им очень просто создать какую-то видимость. Вот если бы ты провела с этой парой день, то твой образ бы уточнился. Так и этот твой – просто мираж какой-то. Не человек.

– Я думаю, это неважно. Картинки или не картинки, я завидую реальности, к которой у меня нет ключа. Завидую мультфильму, который смотрю, чтобы что-то понять о себе. А Крис вполне настоящий, я уверена.

– Тогда у меня есть другая история, – говорит Дэвид.

Он рассказывает, как однажды ему целую неделю снился сон про одних и тех же людей, которых он никогда не видел: оба, по логике сна, изучали в Оксфорде литературу. Первые ночи – первые пару семестров – у них развивался платонический роман, потом девушка отвергла сокурсника, они почти перестали общаться. Через несколько лет она вышла замуж за богатого галериста. Тут, когда история должна была закончиться, все по-настоящему и началось: герой, тот самый сокурсник, вернулся из трехгодичной поездки по Индии, в которую отправился, когда она дала ему от ворот поворот. Он стал художником, а галерист, муж героини сна, решил его выставить в своем пространстве. Они встретились на открытии, она узнала героя и упала в обморок.

– Не совсем понятно, откуда такая чувствительность, если она его не любила, – замечаю я.

– В том-то и дело. Оказалось, что у нее начала развиваться опухоль мозга. Ее отвезли в больницу, а когда она проснулась и врачи сообщили ей диагноз, она только и могла говорить, что о своем однокурснике, то есть уже художнике. Прямо-таки бредила им.

– А он что?

– А он не дождался этого момента. Ехал за скорой в машине галериста, галерист торопился, где-то отказали тормоза, не вписались в поворот.

– Что-то мрачная история. Два трупа и одно помешательство. И не очень реалистично звучит. Ты точно не придумываешь?

– Ну, некоторые детали я, возможно, перепутал, но примерно так оно и было. А насчет морали, если уж она нужна: это неплохо, что ты завидуешь таким картинкам, как в посольстве, можно же завидовать и другим, с трупами и помешательством. Из них, правда, получаются более увлекательные истории, чем твоя.

– Это с какой стороны посмотреть, – отвечаю я. – Мне кажется, все устали от страшных историй в романтическом духе.

Мы еще немного молча сидим, допивая чай. Дэвид уходит первым, по-джентльменски оплачивая наш заказ.

– Подумай про страшную историю! Их слушают более внимательно! – на прощание говорит он, а я наблюдаю за уже темной, но все еще людной улицей. Дождь не прекращается.