На третий или четвертый день пребывания в Эксетере я решила поискать центры медитаций: не помню, как пришла идея, но помню, как вбила в Гугл запрос и узнала, что до ближайшего центра триста метров. Вскоре я стала одним из самых постоянных посетителей небольшого двухэтажного домика рядом с памятником генералу Редверсу Буллеру.

Я приходила за десять-пятнадцать минут до начала: в гостиной меня встречали Майк и Рита. Рита напоминала мальчика, ей было чуть больше тридцати, но она, с короткой стрижкой и проколотой бровью, выглядела моложе. Майк был на пенсии, и основная его работа касалась центра: сбора пожертвований, продажи литературы, устройства ретритов и приглашения учителей. Он был высоким и широким, а его акцент – по-настоящему английским. Рита же родилась в Румынии и перебралась в Англию лет восемь назад. Как-то мы разговорились, и я узнала, что она подрабатывает в кафе, расположенном в соседнем доме. Его держала пожилая мусульманская пара.

– Снимаешь здесь комнату или что-то типа того? – спросила я ее.

– Ох, ну вот опять. Мы женаты, он мой муж. Дорогой, давай все-таки поставим в гостиной нашу свадебную фотографию?

Фотография только отчасти снимала вопросы. Мне было любопытно, как они познакомились, чем зацепили друг друга, как позволили этой огромной разнице в возрасте произойти между ними. Я не задавала вопросов, стесняясь выглядеть назойливо, но интерес к их жизни подпитывал мой интерес к встречам для медитаций.

Часто Рита задерживалась в кафе, и тогда чаепитием командовал Майкл: на столе появлялись запасенные сладости и то, что принесли гости. Иногда кто-то спрашивал про дхарму и карму, но чаще разговоры были о будничном: обсуждалось, например, субботнее барбекю или печенье к благотворительному базару.

В один из таких вечеров мы посмотрели смешной видеоклип, снятый буддистами из Праги: в нем люди переодевались в разных персонажей поп-культуры и ходили, приплясывая, по городу. Майку клип очень нравился, и он, то ли в шутку, то ли всерьез, говорил, что видео снято с одного кадра и участвует в этом только один актер.

Когда наступало время медитации, мы переходили в небольшую комнату с алтарем и рассаживались на мягкие синие подушки. Медитация проходила по инструкции, слова ее звучали просто, их значение было понятно и безусловно. В конце мы пели песню, подглядывая в специальные раздаточные листочки с транскрипцией тибетского текста. Кроме текста на листочке было изображено устрашающее существо с открытым клыкастым ртом. На его шее, словно бусы, висела нитка черепов. Это страхи, пояснял Майкл.

В центре я встретила Друга. Вообще-то он принадлежал другой традиции, но зашел на чаепитие вместе с товарищем: маленьким старичком, появившимся в центре всего пару раз.

За чаем Друг сказал, что его мать сломала правую руку. «Она живет в Лондоне и ненавидит, когда ей нужна помощь», – сказал он. За день до этого я узнала, что мой семидесятилетний дедушка решил поменять лампочку и упал со стула, повредив тазобедренную кость. Я как нельзя лучше понимала его.

Друг не отказался присоединиться к медитации и сел прямо передо мной, так что я могла бы коснуться его спины, не вставая. Майкл привычно руководил процессом. Все шло как обычно, но когда нужно было представить Будду, пронзающего мое тело сердечным лучом, я открыла глаза. Сначала мне показалось, что в помещении резко включили свет. Спина Друга светилась ярким белым огнем. И свечение это захватывало меня: никого больше, только меня. Мы были вместе.

Я не удивилась, когда после медитации Друг пригласил меня пройтись: скорее я бы удивилась, если бы ничего не произошло. На улице накрапывал дождь, никто не захотел составить нам компанию.

Друг был высокого роста, загорелый, складный. В его облике было что-то трогательное и юное, как в мальчике, и в то же время что-то законченное, старое, напоминавшее о пожилых деревьях, их узловатых, сложившихся стволах.

– Ты похож на цветущий молодыми побегами старый дуб.

Я произнесла это вслух, и он рассмеялся.

– Это из-за шапки, да? – спросил он. Шапка и вправду была у него смешная: вязаная, темно-зеленая.

Мы зашли в ту самую восточную едальню, в которой подрабатывала Рита, и заказали еду. В помещении не было никого, кроме нас. На его лице наметились морщины. Глаза Друга были мне знакомы, и даже если бы я захотела, я не смогла бы это отрицать.

Друг – что это за штамп такой? Разве нельзя просто придумать имя? Вспомнить имя? Именно тогда, сидя напротив него в пустой восточной едальне, я подумала, что вот я и попалась, противница штампов, в глаза, в которые можно смотреть бесконечно, которые я знаю, которые знают меня. Вот это все – про «пронеслись миллионы лет», про «прошлые жизни, сквозь которые мы говорим», про то, что «такое никогда не забывается и повторится еще множество раз». Я это пережила. Поверила в это. И никогда не смогу описать хоть сколько-то достоверно. Так и имя: узнала его, и теперь только штампом могу наметить.

Было уже около семи вечера, но мы успели заскочить в городской музей. Нам повезло, на несколько недель привезли Хокусая. Люди на его картинах, как и два века назад, бежали, пытаясь спрятаться от дождя, два века непрерывно шедшего на полотне. Целых два века, всего два века. Время очень относительно, сказал Друг, и я была с ним согласна.