Помню, как проснулась в госпитале, еще не зная, что это за место: на односпальной больничной кровати, прямо в одежде, рядом с окном. За окном был зеленеющий двор, а во дворе – круглый деревянный стол. Несмотря на то что стол стоял в нескольких метрах от окна, я различила надпись, нацарапанную, наверное, перочинным ножом – pure love.

Прошла секунда, пространство сдвинулось влево и вниз. Я проснулась повторно, теперь уже по-настоящему, и действительно открыла глаза. За окном был все тот же зеленеющий двор, но с выражением угрюмым, измененным хмурым небом, и круглый, уже довольно старый деревянный стол, на котором отчетливо, хотя до него метров десять, я различила надпись размером не больше спичечного коробка, нацарапанную, наверное, ногтем, – crazy love.

Я перевожу взгляд в комнату, оглядываюсь. В углу стоит инопланетный шкаф. Что в нем инопланетного, я не понимаю, но что-то явно не так с полками. Они то ли слишком большие, то ли слишком маленькие. Кажется, на одной стороне полок в два раза больше, чем на другой. Еще есть тумбочка. Все.

Я выхожу в коридор и вижу двери-ворота. Их открывают, чтобы перейти границу. Я не хочу переходить ее силой, нарушать законы без веских причин, и просто стою рядом, ожидая, что и мне пора домой.

Двери-ворота несколько раз открываются и закрываются, пропуская мужчин и женщин, меня не зовут. Рядом со мной на стульях с мягкими спинками сидят еще несколько теней. Не знаю, появились ли они тут после меня или сидеть здесь всегда было их занятием, только эти тени тоже ждут, когда их наконец впустят или выпустят – до конца никто не знает, что же должно произойти.

Пару раз тут объявляют эвакуацию, и я вместе со всеми бегу в небольшой дворик: зеленый газон, два деревянных стола со скамейками и даже что-то вроде автобусной остановки с большой красной кнопкой на торце.

Автобусная остановка внушает мне любопытство: кто и как приедет, если здесь нет дороги? И какой идиот будет этого ждать, раз ее нет? На мой вопрос о кнопке мне ответили, что не нужно ее нажимать. Я нажимаю. Ничего не происходит.

Однажды мне кажется, что это и есть та проверка, ради которой я тут, и надо как раз начать ждать. Я выхожу во двор, прихватив с собой пластиковую бутылку с водой, и пару часов сижу на остановке. Начинает темнеть. Я выношу из корпуса одеяло и пытаюсь устроиться на остановке на ночь. Меня заносят обратно в помещение.

Пространство снабжено хватательными руками. Руками, которые могут перенести меня туда, куда им надо, руками, умеющими говорить, и потому не совсем бесполезными.

В учреждении есть человек, похожий на Христа. Мы с ним сажаем деревья в саду, из окна на нас смотрят другие пациенты. Они шкатулки украшали, а мы нет. Христос, кажется, устраивал викторины: надо угадать, как зовут ту или иную мышь, а я везде пишу «mouse with hat» и получаю ноль баллов. Полный проигрыш.

Пробел. Пробел. Пробел.

Однажды приходит Друг. Я ощущаю это издалека как изменение чувств и пространства. Зрение и слух обостряются, появляется игра и цель. Мы обнимаемся в коридоре и идем в комнату для посетителей.

– Ты выглядишь намного лучше, – говорит он. – В прошлый раз я приносил тебе цветы, а ты разобрала букет и выбросила половину цветов, помнишь?

Я не помню, только отрывочно что-то про ромашки и синие мелкие лепестки, вызвавшие у меня острое чувство страха: их надо отсортировать от безобидных ромашек, чтобы сделать букет безопасным для моей головы. От синих лепестков через пространство шли невидимые усики, норовившие через ухо попасть мне в голову, еще немного, и они заняли бы там столько пространства, что я бы утратила возможность рассуждать.

– Нет, не помню, – говорю я.

– Теперь ты выглядишь намного лучше, – повторяет он, а два проходящих мимо черных медбрата подмигивают мне и улыбаются белыми ослепительными улыбками, как будто тоже чувствуют, что происходит что-то хорошее.

Все, что Друг привез мне в тот раз, лечит меня, хоть я и раздаю большую часть его гостинцев: вкусные орешки, варенье, несколько плиток шоколада, альбом для рисования, карандаши. Я лечу ими свое большое пациентское тело, состоящее еще из десяти таких же, как я, живущих в своих комнатках пациентов, а на свою личную часть, в своей личной комнате, оставляю только самую маленькую шоколадку. Ну и шаль, конечно.

Огромная теплая шаль, волшебная, живая. Она невероятная. Она чужая.

Она принадлежит волшебницам, и Друг мой взял ее для меня на время. Я хожу в ней, укрываюсь ею ночью. В ней впервые после начала психоза пробую медитировать. Сажусь на землю рядом с пнем во дворе. Мне не холодно. Шаль теплая. Проходит минута, другая. Открываю глаза и вижу на срубленном дереве свежий зеленый побег. И впервые верю, что жива.