В комнате хостела восемь коек. Моя кровать на втором ярусе, куда я забираюсь и лежу, прислушиваясь, как внизу играет музыка, которую, не надевая наушников, включили мои соседки. Наверняка эта песня о любви. Есть ли песни еще о чем-то?

Конечно, она о любви. Я ищу в поисковике полный текст и забиваю его в гугл-транслейт:

Конечно, все так и есть. Ничего нового. Я пытаюсь заснуть, но не могу, как будто скучая по кому-то или чему-то. Знаете это чувство, когда влюблены и ждете? Когда все мысли только о нем, и если и выбираешься из этого смысла в другой, то нехотя, по необходимости, и скатываешься туда, как с горки, если только на секунду перестаешь прилагать усилия по преодолению притяжения.

– Они что, братья? Ты переспала с обоими?

– Все тебе расскажи. Может, я случайно перепутала.

Девочки внизу хихикают, обсуждая бойфрендов.

Я думаю, почему не отвечает Крис, листаю его страницу, добираюсь до фотографий десятилетней давности. Вот его сестра. Вот он занимается акройогой. Вот его благодарят – за вкусные угощения, за съемку, за помощь тут и там.

Я знаю о нем уже многое, кроме того единственного важного знания, почему он не встречает меня, почему сейчас не со мной. Как у Сары Кейн в пьесе «Психоз», лениво вспоминаю я: она идет в магазин, но не встречает ее, смотрит на проходящих людей, но не встречает ее, она проснулась, влюбленной в нее, и самое страшное, что может произойти, – «потерять ее, ту, которой я никогда не касалась».

Она влюблена, но знает, что любовь еще не родилась. А я влюблена и знаю, что он тут, где-то в самой подходящей мне форме, но почему-то избегает встречи.

Может быть, мне надо просто позвонить ему? У меня есть его номер. Но я потеряла английскую симку. Звонить с российской – потерять весь баланс. А терять баланс в моем положении опасно. Я придаю этому сверхзначение. Он должен позвонить сам. Мой единственный легальный канал связи – письма. Но письма даются мне тяжело.

Голова начинает болеть, глаза устали. Я откладываю телефон и пытаюсь отвлечься. Вспоминаю свою эксетерскую комнату: я оставила ее совершенно голой и только спрятала под кровать несколько картин. Найдет ли их новая хозяйка или выбросит уборщица? Мне нравилось, как я навела там уют: серо-синий цвет, который я туда принесла, легкая волнистая деревяшка, приклеенная к стене, и даже букет светло-желтой сухой травы в простенькой вазе с отколотым горлом.

Кэт сказала, что никто не рвет эту траву, потому что она приносит несчастье. Конская грива, конский хвост – я так и не придала значения названию и примете, но ценила тени, которые отбрасывал этот сухоцвет на стену: они были живыми, из-за них казалось, что я засыпаю где-то в лесу.

Любовь, снова думаю я, соскальзывая в тему, о которой обещала себе не думать хотя бы чуть-чуть, любовь похожа на комнату, которая твое убежище, твое safe space. Туда возвращаешься, потому что там расположен и развернут ты сам во всяческих мелочах и деталях.

И даже когда она перестает быть тем самым safe space, она не перестает им быть в потенциале, и до последнего хочется возвратить все на правильные места, изгнать захватчика, вернуть уют, а когда надежда потеряна, когда место обрело новых хозяев, все равно это не перечеркивает память – моя комната, моя любовь.

Музыка меняется на какую-то уже очень сентиментально-попсовую. Девушка открывает упаковку чипсов, и их запах доносится до меня. Ненавижу чипсы.

Перебираюсь в комнату отдыха: безлюдный зал на втором этаже с телевизором и тремя работающими стиралками. Пахнет порошком и кондиционером. Посреди зала четыре ярких пуфика из тех, что податливо проваливаются под тяжестью тела. Анонимные вмятины, оставшиеся после прошлых посетителей, похожи на высохшее дно водоема.

Refresh your mind, говорит очередной мотивирующий постер на стене. В телевизоре реклама: женщина с длинными волосами стоит под струей водопада. Стиралка перекрывает бодрую музыку рокотом разгоняющегося барабана.

Я вспоминаю, как в госпитале не сразу обнаружила стиральные машины, и, закинув туда вещи, испугалась, что после того, как стирка закончится, из моей головы исчезнет все, что я помню.

Исчезнет девушка двадцати трех лет из России, дочь своих родителей. Исчезнет та, которая писала на чеках робкие стихотворения. Да что стихотворения. В момент, когда жизнь спрессовывается под объем бака стиралки, они кажутся незначительными. Исчезнет впервые полюбившая.

Глядя через стекло люка, как в пене и воде бились внутри синие спортивные брюки и футболка с надписью Girl, я ожидала, что потеряю себя. Так же легко и неизбежно, как нить воздушного шара ускользает из раскрытой ладони. Если механизм запущен, если он так силен и безличен, как мне кажется, могу ли я отвоевать хотя бы самое главное? Я удивилась тому, как легко я поняла, что это такое – самое главное.

Я готова была забыть Криса, но мысль, что я забуду – совсем, без возможности сохранения, восстановления, угадывания – Друга, была болезненна и страшна, как предательство. Но нет, вещи стирались, а я все еще помнила.

Стиралки в хостеле прекращают истерику и выходят на мерное гудение. В телевизоре появляется лицо диктора. Его голос и властное лицо возвращают меня к реальности. В бегущей строке выглядываю фразу: as soon as possible. Как только это будет возможно, как только будет возможно, он появится. Эта же фраза звучала, когда я спрашивала, скоро ли меня выпустят из госпиталя, эта же фраза звучала в день ретрита, как заклинание, «тебе нужно показаться ламе – as soon as possible».

Я проваливаюсь в пуфик и переключаю каналы: в новостях ничего нового, пересказ моих приключений, и только. Конечно, никто не говорит обо мне прямо. Показывают ассамблею ООН, принимающую поправки, но видеть это – все равно что разглядывать волны в самой глухой части пруда, когда именно ты был причиной, их породившей.

Натыкаюсь на музыкальную передачу. То, что нужно. Передача с того света. Ведущий, одетый нарочно карикатурно, и две рок-звезды, давно уже умершие, разговаривают о музыке. То есть, без труда расшифровываю я, они-то обсуждают действительно важные вещи.

– За последнее время музыка изменилась, – говорит девушка, – музыка стала свободнее. Теперь каждый может прийти и играть что-то свое. Нет тех представлений о прекрасном и ужасном, что были раньше.

– Для нас, – подхватывает парень, – музыка – это путешествие, которое само создает вокруг себя определенные законы и правила, гипнотизирует, выводит человека на другой уровень пирога.

– Пирог, – продолжает его подруга, – это то, что мы едим, пока живем. Это такой большой хлеб с разными начинками, которые каждый подбирает по вкусу. Кто-то добавляет говядину, кто-то ростки пшеницы, кто-то заливает мороженым. И все едят, но почти никто не разбирает пирог на слои.

И снова вступает парень:

– Люди любят путешествия. Того и гляди полетим на Луну. Я сам очень люблю ездить на гастроли, но мне кажется, если бы мы действительно научились перемещаться по слоям момента, то это было бы революцией.

– Это как под кайфом? – со знанием дела спрашивает ведущий.

– Да, примерно так. Вы попадаете на наиболее промасленный слой реальности: его вкус, прочувствованный отдельно от большого пирога, сначала удивляет, кажется чем-то экстраординарным, но на самом деле мы постоянно едим этот слой со всем остальным, просто не чувствуем, так как наши рецепторы притуплены.

– Чудесно! Чудесно! – воодушевляет ведущий. – А теперь мы вместе послушаем песню группы «Слоеный пирог».

И играет музыка. Вот оно что, догадываюсь я.

В комнату отдыха входит молодой человек с кудрявыми волосами, он очень похож на рок-звезду с телеэкрана.

– Hi! – говорит он.

И добавляет, что путешествует сквозь Европу и время. Не хочу ли я с ним немного поговорить?

Я неопределенно качаю головой, но соглашаюсь, и мы спускаемся в бар. Усаживаемся за свободный столик, берем по пиву и болтаем ни о чем оставшийся вечер.