Я стою на вокзале и вглядываюсь в навигатор: интернет не ловит, стрелка висит в расчерченной мелкой клеткой пустоте. Этот пейзаж как нельзя лучше передает мое состояние. Ориентиры стерты.

Впрочем, это не смертельно. Чтобы сесть на поезд до Лондона с того же самого вокзала, которым я пользовалась раз в неделю последние шесть месяцев, достаточно купить билет и не перепутать платформу.

Шесть месяцев я ездила в противоположную сторону – в Тотнес: чтобы потанцевать контактную импровизацию; на мастер-класс по массажу; ходить вдоль реки; в гости к Другу.

В этот раз мне не надо переходить на нужную платформу по надземной трубе с прозрачными стенками. Сегодня поезд пройдет по первому пути, так что можно ждать не в междумирье, на узком острове между двумя провалами, а в респектабельной вокзальной кафешке, прилипшей к телу вокзала.

Я еще ни разу не покупала здесь кофе, хотя в Москве очень любила заходить в эту сеть, где продавали дорогие и сладкие напитки, особенно когда только поступила в институт, ничего не ела и сидела в кафе по два часа с одним огромным стаканом американо, разбирая какое-нибудь английское стихотворение:

В одном окне ноутбука у меня был гугл-переводчик, в другом – черновик статьи. Я была очарована гугл-транслейтом. Он одинаково изящно справлялся с Шекспиром и Байроном. «Наша жизнь двояка; у сна есть свой мир, – выдавал транслейт. – Границы между вещами ошибочно названы смертью и существованием. У сна есть свой мир и обширное царство дикой реальности, и сны в их развитии содержат дыхание, слезы, пытки, прикосновения радости».

При живом переводе послание Байрона, прежде чем изменить свой облик и звучание, проходит таможню ума. При механическом – подвергается механической операции перебора и подстановки. Оба пути по-своему безжалостны и безнадежны.

В первом случае текст зависит от человека, от зон его слепоты, от зон его близорукости и дальнозоркости, его знаний, характера, эмпатии, ожиданий и надежд. Они всегда есть у людей. На то мы и люди.

У гугл-транслейта другая слепота, не человеческая. Это вообще не попытка увидеть, а попытка схватить. Разделить на части. Перевести несъедобное мясо в фарш. И тем не менее. Между ошибочно и обширно, между misnamed и wide realm of wild reality гугл-транслейт подмечает то, что ускользает от прилизанных авторских переводов.

Живой переводчик почти всегда сочувствует тексту: переводя, он как бы пишет ему «объективную» рекомендацию, представляя своим друзьям, с которыми, он надеется, текст подружится. Механический перевод не сочувствует. Не соотносится. А оттого в нем сохраняется дикость. Дикость языка, которую так сложно принять и допустить. Язык в гугл-транслейте остается опасным. В нем есть шероховатость, безуминка.

Но может, я все придумала. Моя странность, мое недостаточное знание языков, русского и английского одновременно – может, они делали меня любительницей таких оборотов. Может, однажды, каким-нибудь дождливым московским вечером, поддавшись искушению, поддавшись своей страсти к гугл-транслейту, я впустила в себя вирус, который стал уничтожать правильный слух? Теперь мое восприятие языка искажено. Меня соблазнил чужой язык, но наша связь осталась интрижкой.

Но зачем я об этом вспоминаю? Все это неспроста, думаю я. На это надо обратить внимание, думаю я. В последнее время, если я не обращаю внимания на свои мысли, происходит плохое. Меня не понимают. Меня понимают не так. Надо быть осторожней.

Время идет. A change came o’er the spirit of my dream [3]. В духе моей мечты произошла перемена. Начнем сначала.

Мне пора возвращаться домой. Моя аспирантская стажировка в университете Эксетера подошла к концу. Шесть месяцев. Довольно внушительный срок. Или совсем небольшой? И вот осталось всего два часа до отбытия поезда.

Я переживаю каждую секунду как утомительную. Выпить кофе? Сесть на скамейку? Притвориться читающей? Я приехала заранее, потому что потерянный паспорт меня насторожил.

Потерять паспорт в моем положении было вполне естественным. Естественно потерять паспорт, когда за месяц до этого ты потерял все признаки себя и месяц жил в психиатрическом госпитале, медленно их восстанавливая. И пусть признаки – имя, родственные связи, ощущение пола, расы, сексуальной ориентации – как будто вернулись, снова стали моими, они уже не были, как раньше, настоящими, а казались необходимым, но дополнением: сброшенной и перезагруженной операционной системой. Логично, думала я, что так же сброшенным и восстановленным будет номер паспорта, обозначающий мое место в общей системе.

Будет ли в новом документе зашифровано что-то иное обо мне? И если да, то дружелюбно или враждебно оно будет интерпретировано? Мне все еще казалось, что я под наблюдением, под стеклянным колпаком, над которым склонился влиятельный, вдумчивый зритель, он же – интерпретатор. От него зависит, в каком оттенке, в какой интонации будут происходить события. Возможно, схожие чувства должны испытывать герои компьютерной игры, если бы они думали о том, кто в нее играет, пытались бы его понять.

Я отмечаю, что вокзальный вайфай поменял название. Теперь он зовется Imperial Grand. Испытываю тревогу. Перезагрузка вайфая, как и потеря паспорта, для меня больше, чем просто событие. Это символическое событие. Означающее событие. Кубик нового мира, кубик неоднозначный.

Я подхожу к стойке, заказываю американо и киш с сыром. Пока бариста собирает заказ, я оглядываюсь в поисках свободного места, заодно оценивая посетителей. Нет ли среди них тех, кто приглядывает за мной? Или – этого я жду больше всего, об этом думаю все время – нет ли среди них Криса?

За одним из столиков сидит парень с ноутбуком, немного похожий на Криса. Не такой красивый, не в такой веселой рубашке, и вместо салата с авокадо перед ним булочка с корицей, но тем не менее он напоминает.

Напоминает облачный день, второй этаж Boston tea party, оживленный зал с высокими потолками и кирпичными стенами. Я подсаживаюсь к парню в веселой рубашке. Крис, представился он, откладывая книгу. Воспоминание о нашей встрече так реально, так прозрачно, что кажется невозможным и странным, что прошел месяц или больше с того дня, когда я действовала в том моменте, что сейчас этот момент закрыт от меня равнодушным стеклом времени: смотри, но не касайся.

Возможно, воспоминания пришли ко мне неслучайно. Возможно, Крис переместился в другое тело и посылает мне сигналы. Подойди, мы не должны вызывать подозрений. Нет рациональных причин, почему я верю в возможность перемещения Криса из знакомого мне тела в тело мне незнакомое, но допускаю, что ради меня это возможно. Я думаю, что тот, чье тело занято, чье тело используется для сообщения, даже не замечает гостя. Что для него слова и движения, сказанные и сделанные под влиянием Криса, вроде бы сделаны по своей воле. В клинике меня убеждали, что это симптом, и я сделала вид, что соглашаюсь. Но как я могу согласиться, если это одна из немногих ниточек, связывающих меня с Крисом? Я подозреваю, что есть причины, по которым он не может выйти на связь. И что, когда мы встретимся, все наконец прояснится.

Я подхожу к столику, за которым, возможно, сидит тот, кем Крис стал на время, и, как и в первую нашу встречу, спрашиваю, могу ли я сесть, и, как и в первый раз, он доброжелательно кивает, правда, не прячет книгу, не смотрит прямо на меня, открыто, с интересом, а сразу возвращает взгляд обратно на экран ноутбука.

Может быть, это не он? С его стороны было бы правильнее ясно дать мне понять, что он узнает меня, тем более я уже сделала первый шаг.

– Как тебе музыка? – спрашиваю я, радуясь, что придумала такой простой и не выдающий меня пароль.

Он улыбается, поправляет волосы:

– Я не то чтобы очень по музыке.

Вот черт, вот черт, проносится в голове. Я быстро встаю, грубо бросаю «сорри» в ответ на его удивленную мину. Конечно, это не он. Крис ответил бы, что делает музыку, только так.

Я лавирую по кафе еще несколько минут, до тех пор пока мой смущенный собеседник не уходит. Одновременно освобождается еще несколько столиков, и я усаживаюсь напротив делового мужчины с газетой, вытаскиваю из сумки ноут и печатаю в заметках короткое письмо Крису. Я пишу, что вышла из госпиталя, потеряла паспорт и, перед отлетом, должна буду провести пару дней в Лондоне, его восстанавливая. Пишу, что надеюсь встретиться с ним.

На составление этого несложного послания я потратила ровно два часа, остававшихся до отбытия поезда. Буквы не слушались, простейшие слова разбегались, будто живые. Я еле успеваю поставить точку – пора в поезд. В вагоне я проверяю вайфай – тщетно: тот же имперский, присоединяться к которому я считаю опасным. Придется дожидаться Лондона.

В пути я пытаюсь то уснуть, то соединить свои последние догадки об Эксетере в стройный пазл. Пазл не соединяется.

Мери Роуз, 1981 год. Тринадцатилетняя девочка пропала, когда развозила почту в пригороде Эксетера. В 15.30 ее видели одноклассники рядом с поворотом, ведущим к лесному массиву. В 15.47 прохожие обнаружили там лежащий посреди дороги велосипед и разбросанные газеты. Кошелек с небольшим количеством денег в пристегнутой к рулю сумочке остался нетронутым. Тело девушки так и не нашли. Серийный убийца, которого позже, в 1994 году, обвинили в похожем похищении, в это время въезжал на территорию аэропорта Эксетера, так что совершить злодеяние не мог.

Семнадцатилетний студент Эксетерского университета, чье имя пресса не разглашает, в мае 2002 года потерял сознание во время бейсбольного матча и был доставлен в больницу Эксетера. Через несколько часов после его прибытия больница отрапортовала, что пациент сбежал. «Пациент не представляет угрозы ни для себя, ни для окружающих», – прокомментировала администрация. Родители мальчика подключили к поискам полицию, и через несколько дней его отследили по IP-адресу, с которого он отправил мейл. Полиция пояснила, что это не было побегом, но дальнейших комментариев не дала.

Четырнадцатого июня, то есть на второй неделе моего пребывания в больнице, двадцатилетний Робин упал с памятника генералу Редверсу Буллеру, пытаясь водрузить ему на голову флаг своего братства. Робин пролежал в реанимации сутки и умер.

Студент факультета драматургии вышел из столовой в четверг и до сих пор не найден: ценные вещи и компьютер остались в общежитии. С собой у него был телефон и немного денег.

Я вспомнила студентку, которую учила русскому: она рассказывала мне, как чуть не спрыгнула с Эксетерского моста. Может, она хотела предупредить меня? Что-то знала наперед?

Хорошо, давай попробуем распутать с другого конца. В чем я уже уверена? Эксетер – это ворота в настоящую столицу мира, мне удалось пробыть там не так долго, буквально несколько дней. Именно там, на другой стороне, принимаются решения о том, что и как будет устроено. Другой вопрос – за что меня выкинуло обратно, почему начался весь этот бедлам, зачем надо было изолировать меня в больнице? Возможно, я повела себя невежливо? Или это был способ защитить меня от чего-то, дать миру перестроиться перед моим возвращением?

Сон наступал и наступал, пока наконец не потопил меня в темноте, растворив всякий намек на рассуждения. Я проснулась, только когда меня задела низенькая пассажирка с большой сумкой, торопящаяся на выход. Вроде как вытолкнула – пора.

Утром я предприняла довольно-таки грандиозное усилие, чтобы спланировать, где, со своим небольшим бюджетом, я смогу остановиться, и выбрала очень дешевый хостел в самом центре. Доехать должно было быть просто. Просто – на первый взгляд: полчаса я хожу по лестницам, пересаживаясь на правильную линию. Происходящее напоминает мне ошибку в работе тех самых передвигающихся лестниц Хогвартса: куда бы я ни направилась, я точно иду не туда.

Я сажусь в вагон, но вскоре обнаруживаю, что проехала очередную возможность пересесть на правильную линию, сдаюсь и выхожу на улицу. Со мной огромный синий чемодан, огромный красный рюкзак и много, много печали.

Навигатор показывает тридцать три минуты пути, дохожу я даже быстрее. Все будет хорошо, счастье рядом, любовь в твоем сердце – обещают надписи над стойкой регистрации. Ok, I have lost my international id, but have the russian one [4], отвечаю я.