Перешагнув порог, я включила свет и подумала, что могу пригласить его в бар. Скажу, что должна угостить в благодарность за хлопоты. Но отрепетированная фраза никак не хотела становится речью, и человек, передавший мне ключи, пожелал доброй ночи и растворился в темноте лестничного пролета. Я не вызволю его из небытия и позже, поэтому он останется в этой истории героем, как говорят, эпизодическим: передал мне ключи, помог движению сюжета.

Или все началось раньше: со стрижки. Отросшее каре, полумера на пути обновления, размывало мое лицо, делало его круглым и детским. Меня раздражало отражение в зеркале, привычная неухоженность спадающих на лицо или спрятанных в пучок прядей. В парикмахерской рядом с йога-центром мастер, женщина средних лет со стильным пикси, взялась исправить и обновить меня. Она намекала, что я оставляю в прошлом разбитое сердце. Будто локоны – это осколки, а новое, целое сердце она соберет мне сама, от души. Взглянув в зеркало, я не могла не признать ее мастерства.

Новая прическа давала пространство моему лицу и волю воображению – эта девушка могла быть той, кем захочет. Когда Матвей впервые увидел меня с новой стрижкой в крошечном баре на Китай-Городе, он пошутил, что я стала похожа на рок-звезду, имя которой я не знала тогда и не помню сейчас.

Вскоре после стрижки я прочитала пост Маши: она писала, что ее квартира в Праге будет свободна с двадцатого июля по десятое августа: в ней можно пожить с кошкой Клементиной – бесплатно. У меня была виза, денег на билеты хватало. Я прилетела в Прагу двадцать первого.

Рассмотрев в темноте столик и стул за кованой оградой балкона, я подумала – лучше сложно представить. Но внутри было лучше. Мне понравилась кухня, стеклянные банки со специями, хлопковая скатерть глубокого алого цвета, старая пишущая машинка. Полки с книгами – Мамардашвили и Вирджиния Вульф, спальное место на антресоли. Кошка Клементина – сердитая и пушистая.

«Я внутри! У тебя суперуютно», – написала я Маше и вспомнила, что она говорила, что квартира мне пойдет.

Наутро я проснулась разбитая. Пульсировала, уходя к уху, надбровная дуга. Я ощупала ее перед зеркалом в маленькой ванной, и мне показалось, что она опухла. «Гугл» диагностировал простуженный нерв или воспаление лобной пазухи. Отложив телефон, я налила теплой воды в стакан и приложила ко лбу. Отдых и покой – вот что мне нужно.

Несколько дней я спала, чтобы выздороветь. Прерывалась только на то, чтобы сходить в магазин за углом, поесть и погреться на солнце. Кормила кошку и выпускала ее, как просила Маша, во двор. Солнце и сон лечили меня.

Лоб перестал болеть, но я продолжала спать: ложилась в девять вечера и просыпалась в три дня. Я и не догадывалась, что внутри меня накопилось столько сна.

Засыпая, я мечтала. Мечтала о стажировке, на которую уеду в следующем году, о том, что скоро заменю неденежную подработку денежной. Мечтала, что напишу роман, – с собой я привезла идею и уверенность, что сделаю рывок. Мечтала, что съеду от родителей – сниму комнату или даже квартиру – и тоже куплю стеклянные баночки для специй, турку, красную скатерть.

Переезд от родителей я откладывала на время, которое казалось мне далеким и близким одновременно – время после стажировки. Сейчас же я отдыхала. Я могла ничего не делать. Не становиться самостоятельной. Не зарабатывать. Не выбирать. Отдыхать.

Иногда я думала о Мише или о Микке. И тогда спокойствие нарушалось. Я в сотый раз заходила на «Фейсбук» [1], смотрела фотографии на его стене, зависала над окошком мессенджера. Перечитывала последние сообщения («Встретимся без двадцати, я подойду!», «Отлично»), не писала.

Миша изредка слал мемы и фотографии собаки. Мы договорились, что мне нужно время.

Проснувшись, я долго лежала под тяжелым красным одеялом и ни о чем не думала. Потом одевалась и шла в магазин. Покупала мороженое. Варила кофе и пила его на балконе.

Гуляла. Шла вдоль набережной, по парку, по широким и узким улочкам, спускалась и поднималась по лестницам. Заходила в бесплатные и недорогие музеи, сразу же забывая все, что увидела и узнала. Иногда выбирала цель заранее, но чаще шла, пока не начинали гудеть ноги. Тогда я поворачивала назад.

Я бродила по городу и не соприкасалась с людьми, не говорила с ними, кроме речи служебной (ван тикет, плиз). Даже дома старалась не оставлять следов: почистив зубы, мыла раковину. Протирала пол, как только замечала на нем следы. Мне было хорошо и плохо одновременно.

Мне нравилось воображать, что я могу зайти в любой бар, в любое кафе и познакомиться с кем-нибудь. Однажды на набережной мужчина пригласил меня на свидание: в шесть часов вечера у часов. Я не пришла, но через полчаса подошла посмотреть на место встречи: мне хотелось вспомнить, как он выглядит.

Вечерами я писала роман с вымышленным сюжетом, в котором герои, брат и сестра, отдаляются после развода родителей, но остаются связаны мистической цепью совпадений. Первая глава называлась «Интерьеры» в честь фильма Вуди Аллена, фильмы которого я смотрела, когда слова заканчивались. Это происходило все чаще, и я решила, что люблю Вуди Аллена и посмотрю все его картины, начиная с ранних.

Дважды я покупала дешевое вино. Первую бутылку пришлось вылить, потому что оно, как написал пользователь запоздало скачанного приложения Vivino, «на вкус как моча». Зато вторая бутылка была «свежей и достойной».

Однажды, заправляя на антресоли кровать, я подумала, что могла бы приехать сюда с Мишей, – и эта мысль сразу обросла ощущением тяжести, будто легкий, веселый Миша, с его теплым смехом и мягкими руками, был рюкзаком, который я, ослабевшая от долгого сна, не смогла бы поднять.

Перед самым приездом Маши пропала кошка. Она не пришла, как обычно, вечером. Я спустилась, чтобы поискать во дворе: но внизу была только сушка для белья с детскими вещами. В лунном свете маленькие носочки и маечки отбрасывали длинные тени. Я пошла по лестнице вверх, предполагая, что кошка зашла к соседям, но ее не было и там. Возвращаясь, я услышала писк – он доносился с моего балкона. Но Клементины у двери не было. Писк повторился, он был очень близко. Я открыла дверь – дома звук стал приглушеннее. Наконец я взглянула в окно кухни и увидела ее. Клементина сидела на отливе с внешней стороны окна. Я попыталась достать ее с балкона, но расстояние было слишком большим. Тогда я пошла на кухню, торопливо сняла с подоконника стеклянные банки и открыла окно. Клементина проскользнула внутрь, ничем не выдавая себя – ни благодарности, ни особых переживаний.

Маша вернулась загорелая и живая, повела меня танцевать. В темном пространстве клуба было жарко и страстно, и, когда мы вышли на прохладный воздух, я увидела себя красивой рядом с красивой подругой.

Мне хотелось оставить Маше какой-то подарок, но денег хватило лишь на еще одну бутылку «свежего и достойного».

Вот и все, путешествие завершается, когда я сажусь в такси и еду в аэропорт.

Роман я брошу через пару недель.

С Мишей расстанусь перед стажировкой.

Микке не напишу никогда.

Волосы отращу, покрашу и перекрашу, верну естественный цвет. Снова отрежу коротко – стричь будет муж: тьюториал на ютубе мы досмотрим до половины.

На гугл-карте Vyšehradská 7 – дом в тихом центре, в пяти минутах от набережной реки Vltava (белые лебеди, воскресный рынок) и старого замка с его крепостной стеной и парком. В пятнадцати минутах ходьбы от баров и достопримечательностей. В десяти годах от меня.

Воссоздавая собственную карту Vyšehradská 7, называя и не называя ориентиры этого места-времени, я касаюсь той, кем была, и в то же время распахиваю окно, чтобы впустить домой ту, кто не может вернуться в него сама. Клементина, себе на уме, заходит, не выдавая ни благодарности, ни переживаний. И я испытываю облегчение. Как ты туда забралась?