Книги, фильмы – я вообще не то чтоб по этой части. Мне кажется, слишком это все на нас влияет. Драматизирует. Человек, может, сам по себе не хочет страдать, а посмотрит фильм, а там все умирают от любви или буквально при смерти кто, а вокруг него грандиозное: плач, девушки красивые у постели и всякое прочее. И сразу грустно становится, что у тебя-то только пара зачетов заваленных по непоэтичному предмету «биология почв».

Хотя в фильмах и почвы, наверное, умудряются драматизировать. Мне однокурсник рассказывал про фильм о нефтяниках. Я, говорит, посмотрел и гордость взяла, что я тоже на нефтяника учусь. И смотрит на меня, двухметровая этакая вышка. Двадцать лет, ему, наверное, может, и больше, а как будто на стульчик готов залезть стихи читать, правда. Он же в кино верит, как в елку. Я этот фильм не смотрел, но могу представить: пурга про родину-мать и люди с суровыми лицами на фоне северных пейзажей. И катастрофа, которая могла бы вот-вот случиться, но не случилась, потому что кто-нибудь с самым суровым лицом всех спас. Я ему так и сказал, а он обиделся. Все, говорит, там не так. Ну, расскажи, я ему говорю. А он молчит. В общем да, я учусь на нефтяника – хорошо звучит. И в каком-нибудь сериале такой мальчик разъезжает на красивой машине, сажает в нее девочек, покупает им дорогой алкоголь. И на заднем плане у него всегда музыка, рэпач или что модное сейчас. Илья говорит, никто уже рэп особо не слушает, все это я олдскульно придумываю. Мне насрать, если честно.

Главное все равно то самое – не из сериала я, не из того, где девочки из клуба, не из того, где умненькие детки и закрытые школы, не из того, где менты и разборки. Вообще не из какого.

Деньги у меня, может, и есть. Не у меня, скажем правду, у отчима. Он их мне дает в нормальном количестве, ни много ни мало. Будь у меня сын, я бы ему столько же давал – чтобы не спускал, но особо лохом себя не чувствовал.

Но вот девчонок, машин, клубов – нет. Может, и могло бы быть, но не такой я человек. Не получается у меня. Стремаюсь я. Вот у Давида, есть такой парень у нас на курсе, у него все на мази. Телочек клеит только так. Одной комплимент скажет, другой какую-нибудь безделицу купит. Недорогую даже, серебро или по акции, он сам рассказывал, а они млеют.

Я наслушался и тоже решил подарить, но даже не сразу сообразил, кому. Такой бестолковый я человек. Дарить самой красивой бесперспективно. За ней Давид давно ухаживает, целовались уже, только пока не встречаются. Ну, то есть она не говорит про него «мой парень». У нее три подруги. Одна тоже занята, две свободны. Из них мне бы и выбрать, но я почему-то третьей решил дарить. Хотя у нее парень в армии, это все знают.

Он с нами же учился, но вылетел, потому что совсем не ходил на пары. Мама у него заболела, что-то неприятное. А сейчас он в армии. Короче, я зачем-то решил ей подарить цепочку. Глупо желание раскрутилось: сначала Давида послушал, как они всей этой дребедени радуются, потом дома мама хвасталась, что распродажа в ювелирном и она купила подвеску сестре, а потом мысль эта, что и я могу купить. Тоже будет на меня иначе смотреть вот девушка.

Ничего из этого толкового не вышло, конечно, только стыдно. Она еще так посмотрела на меня. Это ты чего? А ведь я ничего не имел в виду. Просто хотел приятное сделать, чтобы улыбнулась или посмеялась, растаяла, короче, как у Давида девушки тают. А она нет.

Все девушки, которые у меня были, а их было три, не умели таять. Даже странно, зачем мне это вдруг понадобилось. Никакой проблемы в этом нет, наверное, раз они были. Только никто не оставался. Как ледяные приходили, так ледяные и уходили.

Первую звали Алла. Она была очень похожа на свою маму, тренера по фитнесу. Такая же подтянутая, стройная, с крашеными волосами. У мамы были белые, почти седые, а у нее – розовые. И стрижки похожие. У мамы каре, а у нее полукаре. Я в этот фитнес два года ходил и под Новый год решил выпить там в фойе со всеми шампанского, была такая традиция. Она ко мне сама подошла. Я потный был, и мне стремно от этого стало, что она близко подошла, чуть ли не в грудь дышит. Но она совсем не смутилась и пила сок прямо рядом со мной, и что-то сказала первая. Не помню вообще, что дальше было, только мы два месяца встречались, плавать вместе ходили, я ей после бассейна в коридоре волосы сушил, розовый тогда постепенно смывался, с каждым днем все меньше его было. Настоящий цвет у нее серебристый был. Мышиный, она говорила. А мне кажется, серебристый. Цоя слушала и всякие группы смешные советские, откуда только они брались?

Из-за чего расстались, я так и не понял на самом деле. Может, давать мне не хотела? Не знаю. Ей всего шестнадцать было, мне семнадцать уже, я что-то такое намекал, может, спугнул ее. Но я бы подождал, наверное, мне вообще тогда не к спеху было, я на тренировках и в лицее так упахивался, что порно раз в неделю было норм. И точно я бы не стал ничего такого против нее делать. Не знаю.

А потом Света была. И там все наоборот. Огонь, страсть, натурально рыжая. Красивая невозможно. И опять – сама. И хотела всего и сразу. Я обрадовался сначала, думал, ну хоть наконец не русалка какая-то, а баба живая. Ебались мы, вот честно, другое слово не передает.

На дачу к ней ездили, у нее семейка была сумасшедшая. Папу я ее только однажды видел, он на охоту уходил, с ружьем типа. «Ну, не скучайте, ребятки», – так сказал и ушел. Я вот как представлю, что дочь с парнем типа меня оставлю на даче, так мне не по себе. А он ничего, шуточку еще напоследок отпустил.

А мама ее это вообще кадр. С ней мы часто в городе виделись. Я, например, Свету у дома жду, она звонит, говорит, поднимайся, я задерживаюсь, мне нужно к семинару подготовиться. Ты пока с мамой поболтай, чего мерзнуть. Ну, такое. А что делать? Я поднимаюсь, а там уже и стол накрыт, и мама в платье каком-нибудь невозможном, тоже рыжая, всегда накрашенная, глаза блестят, невозможная просто женщина. Усаживает меня, пирогами кормит, теплая, обжечься можно.

Но потом все на свои места встало: мама на таблетках каких-то адовых была, а у Светы еще три таких было, как я, и каждого мама пирогами поила-кормила. Такие люди.

Ну и Лена. Об этой и говорить стремно. Сектантка, блин. Баптистка. Зачем я с ней связался? Не знаю. Увидел ее в переулке, рядом с исторической библиотекой, там как раз костел их или центр, такое. Идет. Строгая, в длинной юбке, платочек. Я умер сразу же. Упал перед ней на колени и встать не могу. А она спрашивает: плохо вам или что? А я реально встать не могу, в голове делается непонятное, как удар. Она меня отвела в кофейню ближайшую, чаю заказала и уходит. Я даже номер взять не успел. Так, думаю, и не увижу. Но подкараулил все-таки. Через неделю там же, в то же время. Это я потом догадался, что воскресенье было, регулярная у них встреча. Можно было сразу понять, но я только потом.

В общем, преследовал я ее. А она на меня ноль внимания. На встречу, говорит, приходи. И я даже, дурак, пришел. Такие там стремные тетки и мужики, вы бы видели. Но красивые все, как в журнале «Вог». Я знаю, о чем говорю, мама моя журнал этот читает, всегда у нас в туалете лежит.

Сходил я по Ленке с ума, буквально, в Бога начал верить или не в Бога, не понял я особо, только все, что она говорила делать, я делал. Даже в приют детский съездил и молиться стал перед едой. Мама чуть от удивления скорую не вызвала, когда первый раз. А отчим ничего, он такой мужик, в Чечне воевал, потом в бизнес пошел, сначала одеждой торговал, потом образование, а сейчас космонавтов обучает, глядишь, сам полетит, его вообще ничем не удивишь. Катька, сестра, вся в него. Она тогда не с нами жила, в Швейцарии была в своем «оздоровительном пансионате», а так бы, наверное, как-нибудь меня спасла от всего этого. Или нет, черт ее знает.

А потом Ленка обвенчалась с этим, Серафимом или Сирином, я не запомнил. Приходи, говорит, на мою помолвку. Ебать, думаю, это она, значит, все разговоры со мной вела просто так? Вот эти все, на скамеечке за церковью? И волосы просто так мне поправляла?

Ушел я от них, хотя было что-то там, было. Пикники, например. Они их, пока тепло, каждые две недели устраивали. Жарили овощи на гриле, приносили закуски и болтали обо всем, типа неважно, кто ты, с тобой просто поговорить можно. Или детский дом: я два раза с ними съездил, а потом уже сам, без них. Там мы с Ильей познакомились, он на меня чем-то похож. Все дети как дети, а он странный такой, не играет ни с кем обычно, но, бывает, смотрит на кого-то долго, собирается, подходит, краснеет весь и говорит что-то обычное, типа «привет» или «как дела». И потом вроде как совсем обычный, только я понимаю, что в нем творится. Буря там настоящая, вот что.

Короче, я, как Илья, тоже как бы чужой всему, но, бывает, смотрю долго-долго и чувствую, что подойду. Не то что хочу этого, но не могу не сделать, хотя знаю, что ерунда какая-то выйдет, глупость даже. А все равно сделаю ведь. Так и с этой моей однокурсницей, которой я цепочку решил подарить. Знал же, что подумает что-нибудь такое. Зачем, а?

Я недавно с Катькой говорил. Она из Швейцарии своей две недели как приехала, мы в машине были, она меня подвозила до универа. Началось все с музыки, которая у нее играла. Английская такая женщина, манерная, чуть ли не рыдает. Я выключить попросил, сказал, не нравится, драматизирует очень. А чего тебе в драмах не нравится? Она это спрашивает. Ну меня и проперло про все, что я тут уже написал. Что не похож я на тех, про кого поют, что вредно это, что не так на самом деле. А как на самом деле? Она спрашивает и улыбается. Катька вообще часто улыбается, но это ничего не значит. Она и плакать может одновременно. На самом деле, я ей говорю, парень этот, который с нашего курса, в армию ушел, помнишь? У него мама болела, но он не поэтому занятия пропускал, а просто торчал по хатам, иногда подрабатывал, но не такой он и святой мученик. На девушку свою, мне рассказывали, кричал при всех.

– Может, он устал?

Катя так ответила. Она вообще добрая.

– Или мудак.

Ну, и взвешенная такая. Не поспоришь. Мы уже к универу подъехали, я выходил, а она меня окликнула. Вывали, говорит, всю хрень, которая у тебя крутится, напиши что-нибудь. Это у них в швейцарских домах отдыха самая прогрессивная тема. Всех отдыхающих отдыхает, даже тех, которые на людей с ножами бросаются. Зачем, я спрашиваю. А она так, плечами пожала, не знаю, говорит.

И вот я пишу, писующий мальчик, блин. Осталось только стихи начать сочинять и фильмы про полярников снимать. Но что-то в этом есть. Пишешь все это, и моча эта вся вонючая превращается в мед. Вы слышали про свадебный пир с джисусом нашим в гостях? Я от Ленки слышал, черт бы ее побрал. Вот почему, наверное, ее и вспомнил.