Нину разбудил крик петуха, но затем она снова провалилась в сон – тревожный и мрачный, со всполохами света. Когда она утром открыла глаза, то не помнила ничего из этого сна, лишь ее спина промокла от пота и под носом было влажно.

Она перевернулась на спину, отстраняясь от Феди, и вздохнула. Ей нравилось лето – раньше, до беременности. Теперь же лето приносило ее телу, не подготовленному к инородному вторжению, нестерпимые муки: ей всегда было жарко, душно, тяжело, и с самого утра под грудью собирался пот.

Несколько мгновений она лежала так, глядя в потолок и пытаясь сообразить, где находится. В чужом доме. Снизу слышался характерный звон столовых приборов и шаги. Затем дверь на втором этаже распахнулась, и кто-то слетел по лестнице, ступая мелко и быстро. Наверное, кто-то из детей. Ребенок спрыгнул вниз с грохотом и понесся по первому этажу.

– Не носись по дому! – взревел женский голос, и Нина сама вздрогнула, и ей самой захотелось замедлить шаг.

Крик заставил спящего мертвым сном Федю пошевелиться. Он неуклюже изогнулся, открыл свои подслеповатые глаза и глупо заморгал, глядя в потолок. Он повернулся, ища ее глазами, и когда нашел, она увидела в глубине его темных глаз какое-то странное облегчение.

Нина села на кровати, оттягивая ночнушку от кожи.

– Сколько времени? – прохрипел Федя.

От собственных слов он поморщился, чувствуя, как раскалывается голова. Он не умел пить и никогда не брался. И вчера, кажется, выпил больше, чем за всю свою жизнь. Он помнил, как Саша все подливал и подливал ему, бормоча: «Руку не меняют», как Григорий снисходительно смотрел на него – и как этот взгляд начал так сильно раздражать Федю, что он пил все больше и больше.

– Не знаю, – сказала Нина, глянув за окно. Уже рассвело, и солнце будто на пробу закидывало тонкие лучи за занавески, но никто ему не радовался. Нина прищурилась, глядя на тонкую, залитую солнцем ткань: день обещал быть таким же, как вчера, – удушающе жарким.

Снаружи донеслись шаги, а затем кто-то замер перед дверью, не осмеливаясь постучать. Нина видела маленькую тень, шатающуюся под дверью. Наконец человек дважды тихонько стукнул.

– Кто там? – спросила Нина.

– Папа говорит, что если вы проснулись, спускайтесь. Скоро мы уходим в церковь, – проговорил тонкий голосок.

Нина не знала, Степа это или Миша.

– Хорошо, – ответила Нина.

Церковь? Наверное, сегодня воскресенье.

Федя вдруг резко подскочил на кровати и тут же схватился за голову.

– Приборы! – воскликнул он. – Как я мог забыть?!

Он с ошалелым видом уставился на Нину. Та вздохнула. Без электричества он должен каждые три часа собирать показания, но… Очевидно, что он забыл. Столь редкая для него безалаберность вдруг насмешила ее. Она с легкой улыбкой наблюдала, как он суетливо натягивает штаны, как приглаживает взъерошенные волосы и оглядывается по сторонам.

– Очки, очки, Нина, ты не видела очки?

Нина потянулась к тумбочке, подавая ему очки. У Феди было ужасное зрение, и без этих стеклышек он превращался в слепую мышь.

– Спасибо, – он напялил их на нос, моргнул, потирая виски, и поморщился. – Я скоро вернусь. Я… ты пойдешь в церковь?

– Зачем? – Нина подняла брови.

Она не была религиозной и не верила в спасение души. Когда-то мать крестила ее, но Нина носила крестик лишь до подросткового возраста – а с тех пор он пропал, и прошло много лет.

– Ну… – Федя замялся, видимо, не зная, что ответить. Как в некотором роде ученый, он считал себя агностиком, однако не отвергал никакие верования – просто на всякий случай. – Не знаю, чтобы дома не сидеть? – наконец сказал он.

Нина отвела глаза, глядя за окно. Она уже чувствовала, как жара наползает на дома и деревья и душит утреннюю прохладу. Если она пойдет, то пойдет без Феди – вряд ли тот успеет все сделать до начала службы. И ей придется в одиночестве стоять рядом с семейством Григория. Она еще помнила ночной испуг и его тяжелое дыхание, словно у зверя в засаде.

– Наверное, можно сходить, – заключила она. – Как закончишь, приходи.

– Да, конечно, – с каким-то странным облегчением выдохнул Федя, поцеловал ее в щеку и выбежал из комнаты. Она слышала, как он скатился по лестнице, его торопливый неразборчивый бубнеж, низкий голос Григория, а затем хлопок входной двери. Заскрипели ворота снаружи, и Федя пропал.

Нина разгладила складки на ночнушке, выжидая. Но никто не пришел больше звать ее: через дверь, оставленную Федей открытой, она слышала, как звенят ложки о тарелки, как кто-то из детей балуется и получает выговор от матери, как смеется Григорий. Обычное воскресное утро обычной деревенской семьи. Нина сидела наверху, чувствуя себя лишней и ненужной, будто она подслушивала чужую жизнь. Солнце забралось в комнату, падая ей на лицо. Ребенок в животе толкнулся, желая ей доброго утра. Нина с редкой нежностью погладила себя по животу, и впервые ей в голову пришла мысль, что даже без Феди она не одна – с ней теперь всегда кто-то был, кто-то, с кем она еще не знакома, но кого уже должна любить: почему-то так принято, что незнакомец в животе всегда получал безусловную любовь.

Мгновение умиротворения разрушили шаги по лестнице, а затем в открытую дверь заглянуло мальчишеское лицо.

– Тетя, папа говорит, чтобы вы спускались скорее, а то завтрака не останется.

Он шмыгнул носом и тут же вытер его.

– Да, – рассеянно ответила Нина, – да, сейчас спущусь.

Мальчишка сбежал вниз – это был старший, Степа – а Нина наконец тяжело поднялась, переодеваясь из ночнушки в платье. Она расчесала волосы и пригладила брови, а затем взглянула на себя в блеклое отражение деревянного лакированного шкафа: какая-то груша, а не человек.

Она чинно спустилась по лестнице и зашла в столовую. Вся семья сидела вокруг длинного стола, а Григорий – на своем извечном месте во главе. В аккуратно застегнутой рубашке под самое горло, волосы завязаны в короткий хвостик. Он казался опрятным и будто другим. Катя тоже приоделась, и даже мальчики были причесаны и умыты.

– Доброе утро, – поприветствовал Григорий Нину, проходясь по ней взглядом.

– Доброе, – сдержанно сказала Нина и потянулась к волосам, зачем-то вспоминая, как он заправил ей прядь за ухо.

Сейчас, при свете дня, Григорий не внушал того первобытного страха, что она испытала ночью. Только маленькие фигурки медведя скалились за его спиной на Нину, словно показывая внутреннего зверя.

– А мы думали, что вы уже не спуститесь, – он махнул на свободный стул и посмотрел на жену.

Катя тут же подскочила и унеслась на кухню. Она вернулась с тарелкой и ложкой и наложила каши. Нина вежливо поблагодарила Катю и уставилась на серую жижу в тарелке, проглатывая слова о том, что она ненавидит кашу.

Катя покосилась на нее и вдруг шлепнула ложкой по голове младшего сына, который елозил в своей тарелке куском хлеба.

– Доедай, не балуйся, – сказала она.

Миша насупился, запихивая хлеб в рот.

– Бутерброд? – мирно спросил Григорий, протягивая ей кусок хлеба с маслом и щедрым ломтем сыра. Нина не отказалась. – У нас тут по-простому, – с ложной скромностью сказал он, махнув на стол.

Нина заметила, что перед мужчиной стоит маленькая стопка – очевидно, с самогоном.

– Опохмел, – пояснил Григорий, постучав пальцем по виску. – А то весь день насмарку. – Он ухмыльнулся, и Нина вежливо приподняла уголки губ в ответ.

Она почесала царапину на предплечье, вспоминая вчерашнюю ночь.

– Федя-то как? – спросил он.

– Нормально… вроде, – Нина не знала, потому что не спрашивала. Но чтобы не показаться плохой женой, она сказала: – У него обычно нет похмелья.

– Судя по тому, какой он резвый с утра пораньше, – лениво улыбнулся Григорий, поднимая стопку, – и правда нет. А вот меня мучает. – Он отсалютовал ей и опрокинул самогон в себя. Катя тут же подала ему новый бутерброд, в который он вгрызся зубами и фыркнул.

Нина смотрела на их молчаливое взаимодействие, не понимая его. Когда двигался Григорий, двигалась и его жена, когда он смотрел на нее, она без слов понимала, чего он хочет. Нина задумалась: это результат их долгого крепкого брака или дрессировки? Что-то неестественное – и вместе с тем совершенно обыденное – было в их семье.

– Не знала, что вы ходите в церковь, – дерзко сказала она и почувствовала отголоски подавленной зависти. – Думала, вы верите только в своего медведя.

Катя перестала орудовать ложкой и покосилась на мужа. Тот же несколько мгновений смотрел на Нину, а затем поднял руку, указывая на красный угол:

– Мы все еще порядочные христиане, – и он усмехнулся – зло и с издевкой. – Все в деревне ходят в церковь по воскресеньям. Иначе поп начнет канючить.

– Пап, а что такое канючить? – подал голос Миша, поднимая голову от каши.

– Это значит зудеть над ухом, как назойливый комар, – хмыкнул Григорий. – Верно я говорю? – вдруг обратился он к Нине.

– А? – Та недоуменно посмотрела на него.

– Ну вы из города, больше нашего слов знаете, – в его голосе скользнула насмешка. – Правильно я говорю? А то ж я не учился, книжек не читаю, так, деревенский лопух.

Нина вдруг почувствовала, как от него волнами исходит отчетливая агрессия. Будто она сказала что-то не так – будто чем-то разозлила этого человека. Задела каким-то словом. Животный страх в глубине ее нутра снова пополз по позвоночнику.

– Верно, – она отложила ложку и посмотрела на него, глядя прямо и смело.

Он тоже смотрел на нее: темные глаза заглядывали в самую душу, и Нина с трудом подавила дрожь.

– Гриш, – их молчаливое противостояние прервала Катя. – Пора уже выходить.

– Точно, – Григорий положил руки на стол и тяжело поднялся. – С нами идете или как?

– С вами, – выдохнула Нина, чувствуя себя так, будто ей дали амнистию – но от чего, она и сама не понимала.

Григорий вывел «жигуль» на дорогу, и они набились внутрь как горох: Нине, как гостье, позволили сесть впереди, а Катя с детьми разместилась сзади. Григорий запер ворота, мимоходом провел рукой по медвежьей резьбе и потрепал по голове пса. Затем он забрался в машину и глянул на Нину.

– В городе ходите на службы? – спросил он, мягко трогаясь с места.

Нина не ожидала, что он будет водить так плавно и осторожно, и это совсем не сочеталось с его звериным характером.

Под зеркалом заднего вида покачивалась еще одна подвеска, очевидно, вырезанная Григорием: медвежья голова, а на панели виднелись три иконки. Этот контраст ставил Нину в тупик.

– Нет, не ходим, – ответила она. Потом, подумав, добавила: – Иногда.

Григорий глянул на нее, будто раскусил ее ложь, но не стал ничего говорить, только хмыкнул.

– Сравните тогда.

Нина промолчала, вспоминая все, что знала о службах. Совсем мало: в глубоком детстве набожная бабка водила ее на Пасху освящать куличи и поднимала, чтобы она могла ставить свечку перед иконой. Больше Нина в церкви не ходила. Иногда она смотрела на блестящие купола, вонзающиеся в небо, но этим дело и кончалось.

Машина, подпрыгивая по щебенистой дороге, вырулила на асфальт к главной площади, а от нее – к небольшой деревянной церкви. Рядом уже толпились люди. Пухлый Петр Григорьевич в черном почти сливался с темно-коричневыми стенами. На нем была ряса и крест на груди, блестевший, как и маленький купол. Григорий зарулил на пятачок перед церковью, с дерзкой точностью втиснулся между двумя машинами и заглушил двигатель.

– Хотели вместо нее каменную поставить, – зачем-то сказала Нине Катя, когда они вылезли из машины, и Нина запрокинула голову, глядя на крест на фоне ярко-голубого неба. – Да денег не нашлось. Да и хорошо: честно говоря, деревянная мне больше нравится.

Нина с удивлением посмотрела на Катю: это было самое длинное предложение, что та произнесла за все время, что они знакомы. Катя цокнула языком и поправила сбившийся воротник старшего сына, а затем дала по руке Мише, который засунул палец в нос.

– Идем, – Григорий захлопнул дверь.

Во главе семейства он направился к церкви, а Нина замыкала их маленький отряд, оглядываясь по сторонам. Люди стекались к воротам, словно реки впадали в море. Григорий пожимал руки, пробираясь вперед, кивал, ухмылялся, приветствовал. Людское море бурлило, подползая к нему, и расходилось, пропуская ко входу. Нина беспрепятственно прошла за ним, подумав о том, что Григорий похож на ледокол.

– Матушка Варвара, – гаркнул Григорий, завидев попадью.

– Доброе утро, Гриша, – вежливо сказала она, и ее глаза обвели людей за спиной Григория. – О, Нина, здравствуйте, – Варвара заметила ее и ласково прищурилась.

Нина вежливо протянула руку. Варвара взяла ее в свои теплые ладони и сказала:

– Рада, что вы пришли. Храни вас Господь.

– Спасибо, – непонятно зачем отблагодарила ее Нина и тут же почувствовала себя глупо. – То есть да, я тоже рада. – Нина прикусила язык.

– А где ваш супруг? Федор? – Варвара не обратила внимания на ее неловкость и посмотрела за спину, будто ожидала увидеть там Федю.

– Он показания с приборов снимает, – пояснила Нина, отчего-то устыдившись, что он не пришел.

Григорий хмыкнул:

– Ответственный человек, – и подмигнул Нине.

Это действие – словно у них двоих была какая-то тайна, словно они покрывали Федю, который занимался чем-то нехорошим, эта насмешливая похвала – все это крюком подцепило Нинино сердце и неприятно сжало. Она нахмурилась.

– Если успеет, то придет, – сказала она резко.

– Хорошо, когда человек дело свое любит, – сказала Варвара как-то рассеянно, поглядывая в сторону. – Я вам покажу церковь… – Вдруг она прищурилась и гаркнула: – Вадик!

Уже знакомый Нине сорванец как раз пытался пролезть в дыру в заборе, когда его застукала зоркая мать. Услышав крик, он поспешно убрал ногу, обернулся и шмыгнул носом, оттягивая рубашку, которая была ему на пару размеров велика.

– Чего? – крикнул он издалека.

– Сюда иди! – Варвара сердито махнула рукой. – Ах, Нина, извините, – она бросила ей беглую улыбку, не отрывая взгляда от Вадика, который медленно, вразвалочку шел к ним. – Только отвернешься, а он уже дал деру. Опять на речку собрался.

– Ничего не собрался, – принялся защищать себя Вадик, услышав слова матери. – Там это, собака была. Я прогонял.

– Какая еще собака? – прошипела попадья, вытягивая руку, чтобы схватить сына за ухо, но тот увернулся и спрятался за Нину.

– Рубашку новую порвал! Ах, паршивец, – ахнула Варвара, будто ястреб углядев небольшую дырочку на рукаве. – Ну-ка подошел!

– Ну мам! – не испугался тот, выглядывая из-за Нининой юбки. – В святой день нельзя уши драть!

– Какой еще… – Варвара огляделась, замечая взгляды прихожан, и виновато стиснула зубы. Она отпустила ухо сына, выпрямилась и кашлянула. – Вадюш, проводи нашу гостью, – степенно проговорила она.

Вадик странно покосился на мать и тайком высунул язык, но стоило той посмотреть на него, как тут же его убрал.

Нина заметила, что Григорий и его семья уже давно ушли. Варвара погрозила Вадику пальцем, и тот схватился теплыми потными пальцами за руку Нины.

– Пойдемте, – он потянул ее в церковь.

Солнечный свет померк, когда они зашли внутрь. Церковь была довольно большой, но простенькой: небольшой иконостас, несколько кандил [5], два арочных прохода. Внутри толпились люди, шумели дети, кто-то хныкал. Стояла духота, тут же сдавившая Нину запахом сырости, пота и ладана. Она задрала голову, глядя на потолок: его украшали картины с сюжетами из Библии – Нина не разбиралась в церковной живописи, но фрески были выполнены тщательно, даже по-странному красиво.

Вадик потянул ее ближе к иконостасу, проталкиваясь между людьми, и замер у алтаря, поминутно оглядываясь. Нина не хотела стоять так близко к таинству, но Вадик прятался за ее фигурой и все поглядывал на нее, поэтому она не шевелилась. Нина тоже осматривалась, выискивая знакомые лица. В задних рядах застыл Григорий, которого было сложно не заметить. Перед ним, прислонившись к отцу, стоял Степа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Миша цеплялся за юбку матери. Григорий улыбался, разговаривая с каким-то мужчиной, и хотя отсюда Нина не слышала слов, но чувствовала низкое рычание его голоса, раскатывающееся по церкви. Мужчины будто собирались вокруг его массивной фигуры, дети липли к ногам, Степа морщил нос и пихал какого-то мальчишку. Она опустила глаза и заметила, что Вадик с завистью смотрит в ту сторону.

– Твои друзья? – спросила она, имея в виду сыновей Григория.

– Нет, – Вадик фыркнул и отвернулся. – Просто… Вы не поймете.

Он не стал ничего объяснять, а завидев входящую мать, тут же шмыгнул в толпу. Но Нина поняла.

Варвара зашла последней. Затем спустя несколько минут Григорий замолчал, и в церкви наступила тишина. Нина выжидала, что же будет. Наконец золоченые ворота в центре со скрипом открылись, и вышел отец Петр вместе с несколькими мальчиками. Он переоделся в темные одежды, похожие на длинную рубаху, и отблескивающую золотом будто треугольную накидку с тяжелым вышитым воротником. Запах ладана окутал Нину, стоявшую в первом ряду.

А затем священник начал службу. Нина не понимала этих странных напевов, не разбирала их на настоящие слова. Время текло вместе с ладаном, окутывая ее, и ей казалось, что она погружается в транс. Нина прикрыла глаза. Голос отца Петра то повышался, то понижался, мальчики что-то пели, и оттого Нина словно плыла на волнах. Вдруг он замолк, и она услышала шуршание.

Нина открыла глаза и поняла, что все кланяются. Она застыла одна в первом ряду, как цапля среди уток, и столкнулась глазами с отцом Петром, но в его взгляде не было ни злости, ни насмешки. Нина поспешно опустила голову.

Все снова выпрямились, и священник продолжил, но теперь Нина не осмеливалась закрыть глаза. Сонливость развеялась, и ей показалось, что ладан пропитал каждую клеточку ее тела, да и ноги уже болели.

А литургия казалась бесконечной. Нина пожалела, что вообще пришла сюда: если бы она знала, что это длится так долго, она бы ни за что не согласилась. Она раздраженно позавидовала Феде, который жарился на солнце со своими приборами. Как ему повезло, что нет электричества.

– Оглашеннии, изыдите…

Бесконечные поклоны закончились. Нина поняла это по тому, что прихожане вокруг нее зашевелились: одни шли вперед, а другие, наоборот, стремились к дверям. Нина тоже отступила, поглядывая на священника, но он не сделал ей замечания, потому что даже не смотрел на нее. Она удивилась суровости, застывшей на его приятном, добром лице.

Нина проследила за его взглядом и поняла, что он смотрит на Григория. Она не понимала церковных правил. Но она видела, как в темных глазах мужчины мелькнула насмешка, а его губы изогнулись, как Катя побледнела и потянула Мишу на руки. Затем Григорий поклонился, развернулся и широким шагом вышел. Поп махнул рукой, и Катя выдохнула. Дверь тихо захлопнулась.

Нина переводила взгляд с одного деревенского жителя на другого, силясь понять, что это значит. Почему Григория – очевидно – попросили удалиться из церкви? Она замечала недоверие и даже злость на лицах людей, но несколько мгновений никто не двигался. Затем один мужчина отошел от стены, перекрестился и вышел. За ним еще один – и еще. Мужчины покидали церковь, и Нина осторожно шагнула назад. Лицо отца Петра посерело, а его толстая шея – покраснела, пальцы, которыми он сжимал толстое Евангелие, побелели. Разноцветные краски поплыли по его лицу, и Нина сделала еще шажок назад, пока его суровый взгляд не пригвоздил ее к месту. Тут же на его лице появилась милая улыбка, спрятавшаяся в бороде, но направленная не на нее – она повернулась и увидела, что в церковь осторожно заглянул Федя.

Должно быть, он подумал, что служба закончилась, и решил зайти, чтобы найти ее. Увидев, что здесь все еще людно, он широко раскрыл глаза, сглотнул и пошарил взглядом, а найдя Нину, выдохнул. Поп кивнул ему, и Федя зашел внутрь.

Литургия возобновилась, только теперь Нина не чувствовала благодати и умиротворения: в воздухе сгустилось напряжение. Федя пробрался к ней и сжал ее локоть.

– Привет, – шепнул он ей на ухо и улыбнулся. – Устала?

Нина рассеянно изогнула уголки губ, глядя на покачивающееся кадило и думая о том, что только что случилось. Она еле заметно кивнула, и Федя вздохнул.

– Наверное, немного осталось, – прошелестел он, но отец Петр, будто обладающий сверхъестественным слухом, посмотрел на них.

Федя поджал губы и инстинктивно выпрямился. Нина не ответила.

Литургия продолжалась еще небольшую вечность, а в конце отец Петр вышел из-за иконостаса, неся в руках большой крест из металла. Прихожане сгрудились, стиснулись, выстраиваясь в линию, Катя опустила Мишу на пол и подтолкнула к дверям. Мальчик выскочил наружу и вскоре вернулся, ведя за руку Григория. Это еще больше удивило Нину – она думала, что его изгнали навсегда. Он поймал ее взгляд и лениво улыбнулся, крест поверх рубашки тускло сверкнул в свете свечей. За ним вошли и другие мужики, со смиренными, даже чуть испуганными лицами, они поглядывали на отца Петра, но тот не выглядел злым.

Григорий встал в очередь, и Нина неохотно последовала туда же.

Люди подходили к кресту и целовали его, а отец Петр крестил их и что-то тихо говорил.

Нина смотрела на этот теплый металл и думала о том, что не хочет этого делать. Не хочет быть частью таинства, касаться креста. Она наблюдала, как Григорий вальяжно приблизился, бросил взгляд на отца Петра, а затем в каком-то насмешливом смирении склонил голову и поцеловал крест. Поп со своего возвышения молча смотрел на него, щуря глаза. Григорий выпрямился, кивнул ему и отошел. Проходя мимо Нины, он оскалился и полез рукой за воротник, доставая фигурку медведя, которая звякнула о крест на цепочке. Черные глаза-бусинки зверя искрились в пламени свечей вокруг.

Нину вдруг бросило в дрожь, когда она догадалась.

Григорию не разрешили присутствовать на части литургии за то, что он отвернулся от бога.

Язычник.