После литургии Нина показалась Феде вялой и неразговорчивой. Они вышли из церкви и загрузились в машину Григория, а затем тот повернулся к ней и спросил:

– Ну и как?

Федя не знал, о чем речь, но ему подсознательно не нравилось, когда Гриша смотрел на его жену – было в его взгляде что-то темное. Но они пользовались его гостеприимством, и кажется, что с Ниной они поладили.

– Обычно, – отозвалась Нина, всегда равнодушная, всегда умеющая обрезать разговор.

– Не интересно почему? – губы Гриши приподнялись, демонстрируя слишком острые клыки, будто звериные.

– Интересно, – по голосу Нины совсем не скажешь, что ей интересно.

Федя не видел ее лица с заднего сиденья, но мог представить, как ее глаза тускнеют. Но когда она повернула лицо и он увидел ее в зеркале заднего вида, его кожа покрылась мурашками: они были совсем не тусклыми, напротив, такими живыми, каких он давно не видел. Ей правда было интересно.

Голодный живот Феди скрутило, и он навострил уши. Но Григорий долго не отвечал, и Федя покосился на Катю – вот кто точно выглядел незаинтересованным. Зато Степа не смог молчать:

– Из-за медведя, пап?

– Верно, сынка, – хмыкнул Григорий. – Поп наш такое не любит. – Он поднял руку, поглаживая деревянную подвеску на зеркале.

– Вечно он сует нос не в свои дела, – вдруг подала голос Катя. В ее тоне слышался неподдельный гнев, удививший Федю. – Надоть же было ему устроить такую сцену.

– Не в первый раз, – бросил Григорий, и все снова замолчали.

Нина отвернулась к окну. Федя повторил ее движение.

Они как раз проезжали площадь, и Федя усиленно пытался понять, о чем речь. А когда понял, они уже подъехали к дому.

– Сегодня большой праздник вечером, – возвестил Григорий.

Федя с Ниной переглянулись, но в ее глазах он увидел то же недоумение, что и в своих.

– Иван Купала, – добавил он, с усмешкой разглядывая их лица. – Эх, городские, даже праздники народные не знаете.

– Этот знаю, – осторожно возразила Нина. – День летнего солнцестояния.

– Он завтра, – сказал Григорий, отпирая дверь и запуская детей внутрь. Он обернулся, глядя на Нину. – Ночь на Ивана Купалу важнее всего. Сегодня вся деревня соберется на костры.

– Интересно будет посмотреть, – сказал Федя, поправляя очки. – Я много слышал об этом… народном празднике. – Он споткнулся на слове, проглотив «языческом».

– Интересно точно будет, – с усмешкой пообещал Григорий, скользнув взглядом по Нине.

* * *

Когда солнце высоко поднялось над домом и начало катиться к горизонту, Катя постучала в дверь комнаты. Нина лениво подала голос.

– Пойдете собирать травы? – спросила женщина.

Нина оглядела ее: она переоделась в нарядное платье с красной юбкой и кружевом по подолу, убрала волосы в косы. У Кати были длинные темные волосы со слегка завивающимися кончиками, обрамлявшие ее румяное круглое лицо.

– Сейчас? – Нина покосилась за окно, где вечерело.

Федя давно куда-то ушел, когда его позвал Григорий, и все не возвращался.

– Вечером лечебные травы самые ценные, – пояснила Катя. – Вам… тебе рожать скоро, хорошо бы крапивы собрать да отвар сделать, он дитятку помогает родиться здоровым. Так мой Мишка богатырем родился, почти четыре килограмма.

Нине на это было наплевать, но сидеть в комнате скучно, поэтому она кивнула:

– Хорошо, только мне переодеться надо, а то комары закусают, – она с сомнением посмотрела на свое летнее платьишко.

– Да, хорошо бы нарядной быть, – сказала Катя. – Поторопись, а то стемнеет.

Она вышла, оставив Нину одну. Та со вздохом отложила книгу и спустила ноги с кровати. Порывшись в вещах, она вытащила длинный красный сарафан, который еще не надевала: он не стеснял ее большой живот. Нина пригладила свои короткие волосы и глянула в зеркало у двери. Затем в каком-то странном порыве она достала губную помаду и накрасила губы красным.

Во дворе она огляделась, но дом словно опустел.

– Они ушли разводить костры, – сказала Катя в ответ на ее невысказанный вопрос. – И твой Федя тоже. Это мужское дело.

– А дети? – спросила Нина.

– У них свои развлечения, а потом спать будут. Они знают, что если правила нарушат, то получат, – сказала Катя.

Она не уточнила, от кого получат и что это за правила – но Нина подумала, что, должно быть, в деревнях до сих пор детей наказывают физически.

В руках у Кати была корзинка – маленькая, плетеная, а на поясе – крошечный нож. На груди, за воротом Нина заметила у нее маленький амулет – похожий на тот, что носил Григорий. Наверное, он и вырезал. Когда они вышли за ворота, женщина погладила резьбу, что-то прошептала под нос и заперла дверь на ключ. Нина покорно следовала за ней, когда они свернули к метеостанции.

– Сначала венки сделаем, – сказала Катя.

Нина не противилась – ей было и интересно, и немного забавно следовать всем этим, казалось бы, древним обычаям и окунуться с головой в ночь на Ивана Купалу.

На поле оказались и другие женщины: Катя кивала им, они тихо переговаривались, собираясь по двое-трое. Нина огляделась – все они были ей незнакомы, но при этом удивительно похожи: загорелые, круглолицые, темноглазые. Она краем сознания отметила, что Варвары, попадьи, здесь нет. Это было очевидно – Ивана Купалу не назовешь христианским праздником.

Пальцы Кати искусно переплетали цветы и травы в длинную нить, пока ее рот, не замолкая, обсуждал что-то с другой женщиной. Нина присела рядом на колени в траву, поморщилась – мешал живот. Она смотрела, как ловко мелькают пальцы Кати, и пыталась повторить, но выходило у нее не очень. В опускающихся на поле сумерках Нине казалось, что она участвует в каком-то забытом обряде, и время откатилось далеко в Средневековье. Теплый летний ветер щекотал ее кожу и развевал листву на опушке, а небо желтело, краснело, синевело.

– И сколько кур загрыз? – услышала она тихий разговор женщин.

– Трех, еще и петуха подрал.

– Ай-ай, вот напасть. Давно такого не было, – женщина в кружке рядом подняла голову и заметила, что Нина смотрит на них. – Уже с год тихо все, – сказала она, глядя ей в глаза.

Нина отвела взгляд, сосредотачиваясь на венке.

– Мужики говорят, и дичи меньше стало, Витька мой уже три дня ничего не приносил…

– Медвежье время, как знать?

– В прошлом году, наоборот, поперло. Зайцы, олени, лось… Как бы чего не вышло дурного.

– В прошлом и не было… – голос умолк, и Нина случайно порвала венок.

Она в негодовании зашипела, пытаясь заново переплести цветы, но пальцы опухли от жары и плохо слушались.

– Вот, – перед ней появился красивый, идеально круглый венок с голубыми васильками. – Возьми.

– Спасибо, – Нина подняла глаза на Катю.

На голове той уже красовался другой венок – с желтыми маленькими цветочками. Нина вспомнила, как в детстве их называли «куриная слепота» – если долго смотреть на них, то можно ослепнуть. Она отвела глаза и водрузила венок на голову, а свой бросила в траву.

– Пора, – Катя поднялась на ноги и стряхнула траву с юбки. – Солнце почти зашло.

Все остальные женщины тоже подобрались, подняли свои корзинки и с венками на головах гуськом отправились по тропе. Нина думала, что они пойдут к ручью, но они последовали в другую сторону: за метеостанцию, куда выходили ее слепые окна.

Нина следовала за ними. Катя обернулась, будто давая инструкции:

– Ты в травах понимаешь?

– Нет, – покачала головой Нина.

– В ночь на Купалу травы особую мощь имеют, магическую защиту от нечистой силы, – сказала она. – Если не разбираешься, ищи цветок папоротника. Папоротник-то знаешь? Если найдешь его – обретешь магию.

Женщина перед Ниной хмыкнула, и она поняла, что ее разыгрывают. Хоть она и не училась в университете, но знала, что цветков у папоротника не бывает. Но когда она обернулась, то увидела совершенно серьезное лицо Кати и проглотила язык – может, та в это искренне верит. Ведь верит же ее муж в медведя-хранителя.

«Семейка язычников», – вдруг подумала Нина.

Ветви деревьев меж тем сомкнулись над ее головой, закрывая небо. Стало еще темнее, хотя ночь и так стремительно наступала. Нина напрягла зрение, глядя под ноги, и тихо выругалась, все равно споткнувшись о корень. Что за дрянная затея идти ночью в таежный лес?

Бабушка говорила ей, что ходить по лесам ночью опаснее всего. Всякие животные пробуждались от дневной жары и выходили на охоту. Но пока перед ней и за ней шли женщины, Нине не было страшно.

– Пойдем, – Катя потянула ее за локоть в сторону, и Нина с неохотой сошла с тропы. – Травы прячутся, так просто их не найти. Не потеряйся. – Она сняла с пояса маленький ножик и протянула Нине. – Вот, если увидишь высокую траву с резными листьями и розовыми цветами, аккуратно срежь под корень. Это полынь, магическая трава.

Нина хотела сказать, что не видит четко даже свои ноги, но ножик взяла. Холодный металл успокоил ее.

Нина послушно следовала за Катей, пока та обходила деревья, нагибалась, все больше сожалея, что вообще пошла с ней. Снова накатила скука, которая постепенно поглощалась густой ночью, тени размывались, и Нина начала придумывать, на что похожи кусты и листья. Иногда она небрежно наклонялась, но указанной травы нигде не было.

Комары противно зудели над ухом, и Нина невольно ускорила шаг, отмахиваясь от них. Она ступила неаккуратно – и провалилась в какую-то ямку. Боль прострелила ногу, и она тихо зашипела, наклоняясь и потирая щиколотку. Подвернула. Нина выпрямилась, думая, как бы вернуться.

А потом вдруг холод побежал по рукам, и ночь схватила ее за плечи. Нина резко обернулась – Кати нигде не было. Тайга поглотила ее, стерла все вокруг.

Мрачные стволы деревьев обступали со всех сторон, и не было видно ничего, кроме косматого низкого неба с яркими звездами. Нина поежилась и положила руку на живот. Она направилась дальше по тропинке, осторожно делая каждый шаг и проверяя землю, перед тем как ступить всей ногой. Левая щиколотка протяжно ныла, но Нину постепенно сковывал панцирь страха. Ветки цеплялись за юбку, словно пытаясь затянуть ее назад, и она тихо позвала:

– Кать? Катя!

Она стиснула намокшие от пота ладони, чувствуя, как венок колет лоб. Нина сглотнула, замерла, сердце забилось чаще, и она огляделась.

В толще недружелюбного мрака леса она вдруг заметила, как что-то блеснуло, и шагнула туда, прищуривая глаза. Может, нож?

– Кать?

Какой глупой теперь казалась затея пойти искать травы. Какой глупой была вообще идея пойти ночью в лес. «Ищи цветок папоротника», – вспомнила Нина ее слова. Какой идиотизм. Нина, городская жительница, ощущала ужас перед деревьями, толпящимися, сжимающимися вокруг, и блеск впереди заставил ее ускорить шаг.

Но потом она увидела, что светящихся предметов два.

Нина замерла, вцепившись рукой в ствол дерева, а второй придерживая юбку. Ее охватил животный страх добычи, которую заметили.

Бешено заколотилось сердце, виски сдавило, пальцы вцепились в кору. Нина мало что видела в темноте, но эти светящиеся огоньки были глазами. Почему-то она была уверена, что это медвежьи глаза.

Зверь впереди не двигался, замер, будто перед атакой. Нина пыталась напрячь слух, но кроме стука в ушах и собственного учащенного дыхания она не слышала ничего. А потом ей показалось, что она уловила тихий рык.

Нина не думала: она развернулась и бросилась бежать.

Ветки хлестали ее по рукам и лицу, но она слепо отмахивалась от них. Венок слетел с головы, но Нину это не заботило. Она будто слышала ускоряющийся бег позади себя – кто-то преследовал ее. Страх смерти вцепился в ее затылок, липкий пот струился под мышками. Придерживая живот одной рукой, она бежала вперед, второй беспорядочно размахивая маленьким ножом.

Но бежать по лесу трудно. Нина споткнулась и чуть не упала навзничь, чудом зацепившись рукой за дерево. Кожа содралась, но она даже не заметила. Адреналин грохотал в ушах, заставляя ее зрение меркнуть. У Нины заболел низ живота, а из горла вырвался хриплый всхлип.

Она продолжила ковылять вперед, и в голове билась одна мысль: она не может сдаться, потому что у нее ребенок. Внутри ее зреет жизнь, и эта жизнь не достанется этому языческому медведю. Он же защитник. Он не должен тронуть ее. В ее голове отчего-то всплыли тихие слова женщины: «Как бы чего не вышло».

«Не сходи с тропы в лесу», – говорила ей бабушка. Нина сжала нож в руке и снова бросилась вперед, невзирая на черноту перед глазами. Ветка со свистом больно ударила ее по плечу, и она взвизгнула, размахивая ножом. Она исступленно обернулась – позади все еще слышались шаги, мягкий топот по лесной подстилке, грозящий вот-вот настигнуть ее.

Нина все же споткнулась и осела на землю, обнимая живот. Ветви вцепились ей в волосы и больно дернули вверх. Из глаз брызнули злые слезы. Она сдается, сдается, пусть это закончится! И вдруг – в самый последний миг, когда отчаяние уже почти захлестнуло ее – она увидела впереди свет.

Так не могут светиться глаза – это понимало даже ее воспаленное погоней сознание. Это был костер. Костер – значит, там люди!

Нина на дрожащих ногах поднялась и бросилась вперед. Свет впереди становился все ярче, и Нина поняла, что костров на самом деле несколько – они располагались по кругу, а в центре возвышался самый большой. Там толпились люди, оттуда слышался смех и разговоры.

Нина поспешно шагнула за границу деревьев – и лес словно отпустил ее. Шаги сзади пропали, ветви обрели форму, тьма отступила, пугаясь света. Сердце Нины бешено стучало, она обернулась – лес чернел и шумел за ее спиной, но там никого не было.

Словно ей все показалось.

Несколько мгновений она стояла на опушке, пытаясь отдышаться. Остатки страха теснились в сердце, ее платье промокло от пота, в волосах застряли веточки и листья, на руках – царапины, ладонь содрана. Нина дрожащими руками пригладила волосы и поправила юбку. Она ощупала живот, но боль в нем отступала. Ребенок толкнулся – и впервые это движение жизни показалось ей успокаивающим.

– Тише, тише, – словно в забытьи пробормотала она, поглаживая живот.

Дыхание ее постепенно успокаивалось, и она вытащила листья из волос, а затем потерла ладонь. Ничего страшного. Лес позади тоже уже не казался таким страшным, а те шаги наверняка были плодом ее воображения.

Нина вдруг устыдилась: испугалась теней, словно девчонка. Чуть не навредила себе. Запоздалый ужас охватил ее: что было бы, упади она на живот? Нина содрогнулась.

Наконец, отдышавшись и убедив себя, что все это лишь ей почудилось, Нина обернулась на костры и прищурилась от их яркости. Шум праздничного веселья наконец обрушился на нее, вырывая из лесной тишины.

Казалось, что здесь собралась вся деревня: люди сидели на бревнах вокруг костров, ели и пили, смеялись и шутили. Нина огляделась и поняла, что место кажется ей смутно знакомым: это была небольшая поляна посреди леса, и со всех сторон ее окружали деревянные резные столбы. Она уже видела эти тотемы – когда спустилась к ручью, и ее в первый раз напугал медведь. Сейчас же тотемы казались ей умиротворяющими, оплотом спокойствия, доказательством присутствия человека. Наверное, она просто обогнула холм.

– Нина? – кто-то у костра заметил ее и тут же вскочил. Она узнала Федю.

Она увидела, как его улыбка исчезла, стоило ему подойти ближе.

– Боже, дорогая, ты в порядке? Где ты была? – Он лихорадочно схватил ее за руки, осматривая лицо. Нина подумала, что, должно быть, и правда выглядела, как человек, вышедший из леса. Ей было стыдно говорить о своей вспышке бреда, поэтому она уклончиво пожала плечами:

– Ходила с Катей за травами, но немного заблудилась.

– Нина! – к ней подбежала запыхавшаяся женщина, вырывая ее у Феди. – Как я рада, что с тобой все в порядке. Мы тебя обыскались!

Нина с сомнением подняла брови – прошло всего ничего, как Катя оказалась у костра, и почему, если она заметила ее отсутствие, она не звала ее? Увидев ее недоверчивый взгляд, Катя отвела глаза и повторила:

– Хорошо, что с тобой все в порядке. Я уже послала Гришку искать тебя.

– Если бы… – Нина открыла рот, чтобы возмутиться, но в этот миг сзади нее послышались шаги.

Ее разум, все еще не успокоившийся от ночного бега, оцепенел, и она резко обернулась.

И увидела, как из-под темной сени деревьев за ее спиной с ухмылкой выходит Григорий.

– Нашлась пропажа, – хмыкнул он, осматривая ее с ног до головы. – Я уж было подумал, что медведь забрал вас в невесты.

Нину пробрала дрожь от этой ухмылки, от пристального взгляда и от того, что он вышел из леса точно там же, где и она.