После легкого второго обеда, на котором Нина получше узнала Катю, она предложила помочь с ужином. Однако женщина отказалась, сказав, что в ее положении стоит больше отдыхать – да и городские не управятся с ее деревенской кухней. Нина осмотрела вполне современный кухонный гарнитур, жужжащий холодильник и плиту и промолчала. Раз ее помощь не требовалась, Нина решила побыть гостьей.

Сидеть в доме и смотреть телевизор ей не хотелось, но и во дворе спокойствия не было: мальчишки носились туда-сюда, Катя постоянно выходила на них прикрикнуть, а пес при этом истошно лаял. Когда сыновьям разрешили выйти на улицу и они сбежали, забрав с собой пса, наступило подобие тишины, но и тогда Нине было неуютно сидеть на завалинке.

Все потому, что Григорий зачем-то взялся учить Федю колоть дрова. И Нина все время отвлекалась от своей книги. Раскрыв ее, Нина бездумно смотрела в строки и не могла разглядеть ни буквы, потому что поверх книги маячили два человека. С топором в руках мужчины выглядели совершенно по-разному, и этот контраст поражал Нину настолько, что она забывала, зачем же пришла сюда.

Федя, в этой его рубашке с закатанными рукавами, с топором смотрелся смешно. Деревянное топорище выглядело толще его рук, а лезвие блестело ярче очков. Он держал топор опасливо, кончиками пальцев, не до конца сжимая рукоять и отставляя ноги назад, словно боялся случайно уронить его себе на ступню. Замахивался он тоже боязливо, не до конца, и удар получался слабым, входя в полено лишь на самый краешек. Федя сразу потел, вытирал лоб рукой и вздыхал, снова с трудом поднимая топор.

Григорий с топором смотрелся так, будто тот – продолжение его мощных рук. Сняв рубашку, он обнажил волосатую грудь и спину и замахивался размашисто, смело, так что Нина сама опасалась, что лезвие сорвется и полетит в нее. В его руках железо блестело ярко, с каждой вспышкой света вонзаясь в деревянную мякоть по самую бородку. Нина прислушивалась и даже будто улавливала свист воздуха.

Словно почувствовав ее взгляд, Григорий обернулся, и крестик на его груди, намертво сплетенный с подвеской, перепрыгнул на спину. Темная кожа блестела на солнце от пота, а спортивные штаны свободно висели на бедрах.

Нина с ужасом поняла, что Григорий отлично сложен и она его разглядывает. Медленно, чтобы он не подумал, будто она на него пялилась, Нина отвела взгляд и опустила его в книгу. Буквы расплывались, складываясь в образ Григория.

Нина почувствовала, как толкнулся ребенок в животе, и инстинктивно положила руку поверх платья. Она поморщилась совсем чуть-чуть, но Федя это сразу заметил. Он подлетел к ней и спросил:

– Что такое?

Со смесью раздражения и странной вины Нина отмахнулась от его руки и сказала:

– Просто толкается.

– Пацан будет, – сказал со стороны Григорий.

– Мы еще не знаем, – в голосе Феди скользнуло напряжение, когда он поднял глаза на хозяина дома. – Хотим, чтобы это было сюр-призом.

Нина захлопнула книжку и поднялась.

– Пойду помогу Кате, – сказала она, оставляя двух мужчин на улице.

В полутьме предбанника она неуклюже стянула босоножки и застыла, поглядывая на яркий свет за порогом и слушая свист топора.

По правде говоря, это была ложь. Нина не хотела никаких сюрпризов – просто ей было настолько плевать, что Федя сдался и отказался от попыток узнать пол. А врачи всегда шли на поводу у матери.

Мать. Само это слово жарким летним днем заставило Нину поежиться. Отбросив эту мысль, она поспешно вошла в дом.

* * *

Когда на дом опустился вечер, ворота начали поминутно хлопать. Нина лежала на кровати и считала эти хлопки: раз, два, три, четыре… На седьмом она бросила это занятие и перевернулась на бок.

Федя уже сидел внизу. Некоторые из мужчин, входивших в дом, были ему знакомы, других он видел в первый раз. Он нервно поправлял очки на переносице, пока гости приветствовали хозяина: крепко обнимались, громогласно восклицали и хлопали друг друга по спине. Потом все они, как один, поворачивались к красному углу и отвешивали поклон.

Федя порывался встать и поздороваться с остальными, но не знал, будет ли это уместно. Наконец Григорий хлопнул его по плечу, пригвоздив к скамье, и сказал:

– Сегодня у меня гости.

Федя поправил съехавшие очки, чувствуя легкую боль. Большая Гришина ладонь обхватывала его плечо целиком, накрывая горячим блином.

– А, знаем-знаем, погодчик новый? – широко улыбнулся ему один из мужчин с седыми усами и протянул руку для рукопожатия. – Саша.

Григорий убрал руку, и Федя вскочил.

– Да, только я метеоролог, не погодчик.

– Погоду предсказываешь? – спросил Саша, сжимая его ладонь мозолистыми пальцами.

– Ну, что-то типа того, – не стал отрицать Федя.

– Тогда погодчик, – хохотнул усатый и отпустил его.

Федя не стал спорить – в конце концов, эти грубые люди вряд ли имели хоть какое-то образование, да и какое ему дело до того, что его профессию называют неправильно?

– А Димка не вернется? – удивленно спросил кто-то еще.

– Так он же это, уехал с концами, – ответил Саша.

Федя порылся в памяти и вспомнил, что Дмитрием звали его предшественника.

– А ты чего, насовсем к нам? – дружелюбно оскалился другой мужчина: у него не хватало переднего зуба, а на веке была бородавка.

– Пока на месяц, – осторожно сказал Федя.

– Катька! – закричал Григорий, и Федя с удивлением подумал, что начинает привыкать к такой манере общения. Жена Григория тут же выглянула из кухни, неся в руках огромное блюдо с жарким из зайца. – Садитесь, садитесь, – махнул хозяин рукой, забирая блюдо у жены и с грохотом ставя его на стол.

Мясо подлетело вверх и снова плюхнулось на блюдо, разбрызгивая капли жира. Катя неодобрительно покосилась на мужа, но ничего не сказала и поспешно ретировалась.

Федя растерянно смотрел, как мужчины рассаживаются: казалось, что у каждого есть свое место, а центральное, прямо под красным уголком, разумеется, оставляли Григорию.

– А ты чего встал? Сашка, ну-ка подвинься, – махнул рукой Григорий, и усатый тут же передвинулся на одно место от главного. – Вон, садись со мной, ты же гость.

Федя проскользнул туда и аккуратно присел на краешек скамьи, осматривая собравшихся. Только сейчас он понял, что они сидят в том же порядке, что и тогда у костра, словно у них так заведено. Но теперь Федя их потеснил.

Мужчины шумно переговаривались, но никто не брал еды, пока Григорий не уселся. Только когда он кивнул, они принялись накладывать себе. Саша сбоку от Феди поднял мутную бутылку самогона и налил стопку Григорию, а затем Феде.

– Я не пью… – проговорил Федя, как и в первый раз, но Григорий посмотрел на него так многозначительно, что он захлопнул рот и взял стопку в руку.

Катя принесла еще несколько блюд, а затем плотно закрыла дверь, оставив их одних. В этом мужском обществе Федя почему-то не чувствовал себя уютно, напротив, он словно был не на своем месте, словно по ошибке забрел не туда. Но Григорий поднял свою стопку и сказал:

– За гостеприимство.

Остальные повторили за ним и уставились на Федю. Он сглотнул, выдохнул через нос и опрокинул в себя самогон. Тут же кто-то подсунул ему соленый огурец, и Федя мигом проглотил его и закашлялся. У него возникло чувство дежавю. Все повторялось, только теперь не было добрых Ивана Борисовича и попа, которые могли бы ему помочь.

– Добро пожаловать! – Саша хлопнул Федю по спине так, что тот чуть не свалился со стула, и расхохотался, глядя на его покрасневшее лицо. – Чего ты, китайцы же хорошо пьют, разве нет?

– Я кореец, – поправил его Федя сиплым голосом. – Потомственный.

– Кореец, китаец – какая разница? – пожал плечами Саша и налил ему снова. – Для нас деревенских все вы желтолицые.

– Саша, – предупредительно сказал Григорий, и мужчина тут же прикусил язык.

– Понял-понял, мы к гостям с уважением.

Федя покосился на Григория и подумал, что все же сейчас все немного иначе: за него заступался сам Григорий, который казался хозяином этой деревни. Он не знал, чем заслужил такую милость, но и спрашивать не собирался. Странно, что в этой деревне, где он мог бы сойти за своего, он все равно почему-то оставался «желтолицым». Федя посмотрел на вторую стопку самогона, размышляя, как от нее отделаться.

– К нам даже черножопый однажды приезжал вместе с главой района, – сказал Саша.

– Чернокожий, – робко поправил его Федя.

Он, как и все представители меньшинств, терзался странным родственным дискомфортом, когда слышал расистские замечания – насчет чернокожих, эскимосов, китайцев, да кого угодно – и тут же чувствовал потребность поправить, толерантно заметить, что это неправильно, и, естественно, всегда нарывался на конфликт.

Григорий с высоты своего роста бросил на него косой взгляд, а Саша продолжил:

– Так вот, чернокожий приезжал, детки-то его задергали, все спрашивали, почему он не моется.

Мужики расхохотались, и Федя поджал губы. Он крепче вцепился в стопку. Григорий приподнял брови и великодушно улыбнулся, не замечая – или, скорее, игнорируя неловкость гостя.

– И что ответил? – спросил он, глядя на Федю, словно вопрос предназначался ему.

– Да ничего не ответил, он по-русски ни бельмеса не понимает!

Новый взрыв хохота заставил Федю сжаться еще сильнее. Он подумал о Нине, которая сидела в комнате, о том, как ее дразнили в юности за то, что вышла замуж за корейца, – и о том, сколько насмешек он сам перенес за всю свою жизнь. Но он опустил голову, отводя глаза.

Разговор за столом зашел о том, зачем эти все иностранцы сюда прут и что их так интересует в деревнях. Одни утверждали, что это для них эк-зо-ти-ка, мол, у них там таких деревень нет, другие спорили, что, наоборот, для них это как цирк.

– А мы для них обезьяны на тракторах!

– Гришка, а, Гришка, – вдруг спросил кто-то с другого конца стола. – А че со столбом-то?

Этот вопрос будто притушил все остальные разговоры, и мужики осторожно повернули головы к Григорию. Федя несколько секунд пытался сообразить, о каком столбе речь, а потом понял, что речь о стеле на площади.

– Починил, подрезал маленько, да и как новенький, – невозмутимо отозвался Григорий. – Говорил же, что это пустяки. Еще сто лет простоит.

– Как же, пустяк, такого еще отродясь не было, чтобы в…

– Лех, за языком-то следи, – вдруг прервал его Григорий, и над столом опустилась тишина.

Федя различил привкус угрозы, который опустился ему на язык и забрался в ноздри. С лица Григория пропала вечная ухмылка, и без нее он выглядел даже пугающе, словно темное пятно в яркой комнате.

– Да-да, – наконец отозвался Леха и поднял руку. – Все, как ты и говорил. Выпьем!

Мрачная атмосфера развалилась так же быстро, как и появилась, когда Григорий улыбнулся.

– Отчего ж не выпить за такое дело? – Он поднял стопку и отсалютовал тому концу стола.

– А зачем столб? – осторожно задал Федя давно назревающий у него вопрос.

– Чтобы удача была, – на этот раз ему ответил Саша. – Пока стоит столб, медведь нашу деревню хранит, и никакие беды нам не страшны. Да и детки родятся.

– И вы… в это верите? – недоверчиво, но очень тихо спросил Федя.

Он почему-то не хотел, чтобы его вопрос услышал Григорий. Уж тот-то явно верил. Ведь это он руководил этим языческим культом в деревне – Федя уже это понял.

– Верим, – твердо сказал Саша, поигрывая стопкой в руках. – До него постоянно мерли люди на охоте – у нас тут зимы суровые, без дичи иной раз не прокормиться. Да леса здесь опасные: и волки, и медведи, и кабаны. А как Гришка столб поставил, так все как рукой сняло: ни один охотник с тех пор не поранился. К тому же деревня у нас маленькая, мало родится детей, и до того, как Гришка все это начал, лет пять ни у кого не рождались. А со столбом жинка моя понесла сразу. Все это медведь нас охраняет.

– Я слышал, что… основателя вашего поселка как-то спас медведь, это правда?

Феде об этом рассказала Нина и еще посмеялась, какая глупость. Но глядя на серьезных мужчин вокруг, Федя не мог представить, что те могут верить в какую-то чушь. Должно быть обоснование для всего. Все-таки на дворе не Средневековье, и суеверия уходили в прошлое.

– Это мой прадед был, – вдруг сказал Григорий. Федя повернулся к нему. – Его чуть волки не загрызли зимой, но потревожили медведя в спячке, и тот отпугнул их. Прадед еле живым остался, правда, ногу пришлось ампутировать.

– А в войну, когда в эти места заводы переносили, здесь госпиталь стоял. Воздух хороший у нас, кедровый, полезно для выздоровления, – подхватил Саша. – И благодаря нашему хранителю ни один пациент здесь не умер. Заколдованные здесь места, – он мечтательно вздохнул и выпил самогона.

Федя ничего не ответил. Многие жители глухих деревень верят, что их места волшебные и им помогают духи животных. Особенно так глубоко в лесах, куда еще не добрался прогресс. Но он никогда не думал, что встретит подобный культ так близко к «цивилизации». Всего в часе езды отсюда стоял поселок с железнодорожной станцией, супермаркетами и школой, а здесь люди верили, что медведь хранит их от всех бед.

– Не веришь? – вдруг прищурился Григорий.

– Нет, не то чтобы… – Федя замялся, не зная, как выразить свои мысли и не обидеть хозяина дома, где он гостил. – Просто в это тяжело поверить, – наконец честно сказал он.

– Не говори так, – резко оборвал его Саша, глядя узкими пьяными глазами. – Не говори так про хранителя. Тот, что до тебя, тоже языком молол…

– Саш, кто тут мелет языком? – приподнял брови Григорий.

– Молчу-молчу, – усатый ударил себя по губам и демонстративно поднял бутылку, чтобы налить хозяину дома.

Федя вдруг почувствовал, что время и вправду откатывается здесь назад: что Григорий – это барин, сидящий в окружении прихвостней, который держит в страхе все село, а он – проезжий путник, который оказался в сказочной избушке.

Григорий потрепал его по плечу и поднялся, развеивая эту странную иллюзию. Федя понял, что самогон дал ему в голову.

– Покурим, – бросил мужчина, проходя мимо. – И в карты поиграем.

Остальные, услышав эти слова, тоже поднялись, как один, будто это был какой-то секретный код. Федя помедлил и вскоре остался за столом один. Без шумной толпы комната опустела, и тени сгустились, а лампы стали гореть ярче – и свеча у иконы Иисуса, который подмигивал ему из красного угла.

* * *

Нина скучала в комнате. Снизу сквозь пол она слышала ровный гул голосов, похожий на жужжание улья – только человеческого. Изредка в нем слышались всплески смеха, будто вздымались волны, а потом море снова успокаивалось и ровно шумело прямо под ней. Нине начало казаться, что она плывет по волнам, и даже прогибающийся матрас напоминал ей лодку, на дне которой она лежала. Дрема охватывала ее, сковывала тело, и гул отступал, за окошком смеркалось, и тьма заползала в комнату, даря свой мрачный уют. Нина не включала свет, и потому к тому моменту, когда она поняла, что снизу все утихло, стало совсем темно.

Затем дверь тихонько отворилась, и послышались шаркающие шаги. Федя. Она могла бы узнать его даже с закрытыми глазами. Он шагал осторожно, но пьяно, покачиваясь и держась за предметы вокруг. С оглушительным звоном он уронил что-то на пол и замер, глядя на нее сквозь тьму, будто испуганная мышь.

Нина не пошевелилась, продолжая притворяться спящей. Федя тихо выругался под нос – так нехарактерно для него, будто один вечер в компании грубых мужиков стесал с него интеллигентскую городскую кожу, – а затем пробрался ко второй половине кровати, и Нина почувствовала, как матрас прогнулся еще сильнее.

Скрип заставил его снова замереть в страхе разбудить ее. Он аккуратно улегся, забираясь под одеяло и прижимаясь к ее спине. Нина почувствовала, как пьяное дыхание согрело ее шею.

– Нин, спишь? – шепотом спросил Федя, но она не двинулась.

Его рука пошарила по одеялу, рассеянно поглаживая ее большой живот.

– Спи… – пробормотал он невнятно, явно засыпая. Рука еще некоторое время поглаживала ее, а затем застыла, как восковая, в свете луны.

Нина еще некоторое время лежала, слушая его хриплое дыхание, а затем убрала его руку и села. Кровать снова заскрипела, но она не боялась разбудить мужа – тот спал как убитый. Он пошарил рукой по простыне, не нашел ее и улегся на спину, захрапев. Он даже не снял очки, и те блестели в полутьме.

Нина скривилась – от смеси отвращения, нежности и беспомощности. Она вышла из комнаты.

Скрипучая лестница предательски извещала всех вокруг о каждом ее шаге. В гостиной еще горел свет – она увидела его сверху. Но стояла такая мертвая тишина, что она подумала, будто там никого нет. Однако, проходя мимо, она все же заглянула, глаза резануло ярким светом, и Нина в испуге отшатнулась.

Ее напугал не свет, а мрачная черная фигура, сидевшая во главе стола. Подперев голову, Григорий неподвижно смотрел в потухший телевизор. Услышав ее движения, он повернулся, и темный взгляд упал точно на Нину.

Ей вдруг стало неловко за себя в этой цветастой длинной ночнушке с голыми руками, а еще более неловко за то, что ее словно поймали на месте преступления, хотя она ничего и не сделала.

– Не спится? – тихо сказал он.

Его глаза скользнули по телу Нины до самых голых ног, а затем вернулись к лицу.

– В туалет решила сходить, – Нина выпрямила спину, и ее взгляд похолодел. Она не хотела в туалет, но ей нужна была причина, чтобы спуститься вниз подальше от Феди.

Григорий вдруг резко поднялся: он двигался так стремительно, что она успела только моргнуть, а в следующую секунду он уже оказался в дверном проеме. Нина инстинктивно отшатнулась.

– Я уже запер на ночь, – пояснил он, проходя мимо.

Его плечо задело Нину, и ее будто обожгло. Он был таким горячим, ненормально горячим.

Он прошел мимо ко входу и отпер тяжелый засов, отворяя дверь на улицу.

– Иди, – сказал он. – Я подожду, чтобы запереть.

Нина проскользнула мимо него, стараясь не задеть, но он застыл в дверях, как истукан, и потому ее живот мазнул по нему. Она пыталась его втянуть, но это было бесполезно. Всунув ноги в босоножки, она вышла на ночную прохладу и вдохнула всеми легкими, на миг прикрывая глаза. Ночь была тихой и теплой, только редкое стрекотание каких-то насекомых разрывало молчание.

– Сказала бы, что просто подышать хочешь, – прервал ее наслаждение голос.

Она обернулась на темную фигуру в дверях. Григорий, сложив руки на груди, оперся на косяк и со странной улыбкой смотрел на нее. В лунном свете чистой ночи его фигура казалась еще больше, а темные глаза блестели, как и подвеска на груди. Он не казался пьяным, но в его блестящем взгляде сквозило что-то нетрезвое, мутное.

– Я… – Нина осеклась.

Он перестал обращаться к ней на «вы», перескочив на «ты» так легко, что она и не заметила. Может, дело в ночи, когда стачиваются границы, или же в нем самом, в его страшном взгляде, которому она не могла противиться.

Она вдруг поняла, что боится его. Боится и в то же время…

Григорий вдруг шагнул вперед и поднял руку. Она в испуге зажмурилась, но он лишь заправил прядку ее волос за ухо и хмыкнул. Нина оцепенела.

– Ночью по улице не стоит бродить, – услышала она.

Она развернулась и промчалась мимо него, так быстро, как только могла. Она зацепилась плечом за косяк и зашипела, поцарапавшись, но все равно скинула босоножки и бросилась наверх.

Только заперев комнату на щеколду и нырнув под одеяло, Нина смогла унять бешеное сердцебиение. Рядом сопел Федя, и она прижалась к нему, чувствуя привычную безопасность, простоту и скуку, от которых так устала. Она потянулась и аккуратно сняла с Феди очки, кладя их на тумбочку, а затем крепче обняла его, зарываясь лицом в изгиб плеча.