Электричества не было и на следующий день. Нина поняла это, когда проснулась без привычного жужжания холодильника. Федя рядом сопел, уткнувшись лицом в подушку. Звенящая тишина дома давила на уши.

Затем она ощутила толчок в живот. Маленький незнакомец пинался, приветствуя будущую мать. Нина поморщилась от боли и легла на спину. Живот возвышался под одеялом, будто она зачем-то спрятала там воздушный шар. Вот во что она сейчас превратилась: в неуклюжий круглый шар. Федя что-то пробормотал под нос и повернулся на другой бок. Из его приоткрытого рта донесся храп.

Нина подумала о том, что, по статистике, люди глотают до четырех пауков в год во время сна. Ей вдруг стало так противно, что она резко сбросила одеяло и села.

Звенящая тишина сбежала прочь, стоило ей встать. За окном послышалось щебетание птиц, низкое стрекотание кузнечиков, шелест травы. Нина всунула ноги в тапки и пошла на кухню.

Печь давно остыла: серый пепел высыпался на пол, будто сизые слезы дерева, сожженные в пламени. Кочерга одиноко валялась на полу рядом с маленьким табуретом. Нина вдруг вспомнила, как вчера на нем сидел Григорий – такой огромный и широкий, что табурет под ним исчезал, и он словно сидел на корточках, заполняя собой всю кухоньку.

Нина моргнула и потянулась к плитке, чтобы зажечь ее. Лампочка презрительно темнела. Нина подошла к холодильнику и распахнула его. На нее пахнуло затхлостью и тухлой водой, как всегда пахнет из старых забытых холодильников. Под ним обнаружилась лужа воды.

– Еще не включили? – голос за спиной заставил Нину подпрыгнуть. Она больно ударилась пальцем о край холодильника и зашипела.

– Боже, – выдавила она, поднимая ногу и потирая ушибленный палец. – Чего подкрадываешься?

Федя, в майке и трусах, виновато застыл в дверях: такой тощий и несуразный, что Нину взяла злость.

– Я не… извини, больно ударилась? – заботливо спросил он, протягивая руку к ней.

Нина хотела отдернуть локоть, но потом глубоко вздохнула, и злость провалилась куда-то в желудок, должно быть, прижатый ребенком к позвоночнику. Ладонь Феди легла на ее кожу, и она покрылась мурашками.

– Нет, все в порядке. – Нина тяжело уселась на стул с помощью Феди и посмотрела на открытый холодильник. – Еще не включили. У нас что-то испортилось, – сухо сказала она.

Некогда полные льда, недра чудовища таращились на нее, истекая водой, будто кровью. Словно холодильник умирал. От этого сравнения Нину замутило, и она пошарила глазами по кухне, лихорадочно ища какую-то емкость.

– Что такое? Что? – засуетился Федя. – Плохо? Нина, что с тобой?

Нина помахала рукой перед лицом, и удушливый жар отступил.

– Налей мне воды, пожалуйста, – попросила она.

Федя тут же бросился к канистре с водой, плеснул немного в чашку, держа ее дрожащими руками, а затем поднес ей. Нина сделала глоток, прогоняя тошноту. У нее уже давно не было токсикоза, и она надеялась, что этот кошмар закончился. Но на смену ему пришли толчки.

– Почему так рано проснулась? – осторожно спросил Федя, садясь рядом и поглядывая на нее с такой опаской, словно она могла сейчас же взорваться – или превратиться в злобного зверя, который растерзает его на куски. Словно ее следовало бояться.

Раньше Нина этого не замечала – этой его осторожности. Наверное, она развилась после того происшествия, после беременности, после всего, что с ними произошло. Нине было неинтересно, чего он боится.

– Пинается, – сказала она, даже не пытаясь скрыть недовольство в голосе. – Спать не дает.

– Больно? – спросил он, хотя уже протянул руку к ее животу, чтобы потрогать – почувствовать толчок.

Нина в который раз подумала, что Федя ждет этого ребенка больше, чем она сама. А она была даже не уверена, что в калейдоскопе ее чувств есть ожидание.

– Нет, просто неприятно, – смягчилась она, когда его теплые пальцы легли на ткань ночнушки. – Какой-то жаворонок родится.

Федя усмехнулся, подслеповато глядя на нее без очков. Его карие, напоминавшие два полумесяца глаза становились похожими на ниточки, когда он улыбался, и в их уголках собирались такие же ниточки-морщинки. Он выглядел красиво, когда улыбался. Когда не скалился, не пытался понравиться.

Когда-то Нине нравилось смотреть на его улыбку.

– Если сегодня не вернут, лучше пожить у соседей, – вдруг сказала она.

Федя моргнул, улыбка дрогнула и сдулась, как воздушный шарик, в который всадили тонкую иголку.

– Да, конечно. Ты права.

Он поднялся и подошел к холодильнику, принимаясь выгружать из него продукты. Нина сидела и смотрела, как суетой Федя пытается заглушить свою тревогу, и хотя она это отчетливо понимала, в ее груди растекалось какое-то странное самодовольство – которое усиливалось, когда она смотрела на маленькую табуретку.

– Осталась колбаса, хлеб, масло подтаяло, но вроде еще не пропало, а вот молоко скисло. Вафли еще, – сказала Нина, перебирая продукты на столе. – Яйца есть, но плитка не работает.

– Бутерброды? – спросил он.

Нина равнодушно кивнула, поглаживая живот. Этот живот всегда притягивал его взгляд, как только начал расти, а теперь Федя и вовсе не мог отвести от него глаз. Он знал, что жене это не нравится, но ничего не мог с собой поделать. Там росла маленькая жизнь – его кровь.

Они позавтракали бутербродами, а затем Федя ушел снимать показания приборов. Нина смотрела в мертвый экран телевизора, слыша, как тихонько шелестят занавески на открытых окнах. Это напоминало шипение белого шума, и она медленно погружалась в транс. С тех пор как они приехали сюда, она все время как будто находилась в дреме – непрекращающемся тягучем и очень скучном сне, из которого она не могла вырваться: то ли кошмар, то ли просто видение.

Федя между тем сходил к Ивану Борисовичу и узнал про электричество. Новостей не было, как и вчера, о чем безмятежно сообщил ему староста. Федя спросил, не могут ли они сегодня воспользоваться предложением пожить у соседей, ведь просить снова разжечь печь не очень удобно. Он извинялся и юлил, на что Иван Борисович хмыкнул и сказал, что спросит.

У деревенских все было слишком просто: надо – попроси, хочешь есть – поешь. Федя так жить не привык. В городе жизнь казалась в разы сложнее, извилистее, тернистее, каждое слово приходилось выгрызать зубами, каждую просьбу обмывать слезами и потом. Он в растерянности поплелся домой.

Пес, с которым он завел знакомство в первый день, лежал на том же месте, лениво вытянув лапы. За ним возвышались высокие деревянные ворота с резьбой – грубоватые узоры проступали на поверхности, переплетаясь в причудливую картину. Федя остановился и прищурился. Издалека это казалось нагромождением каких-то фигур, но когда он шагнул ближе, увидел, что там изображена берлога медведя: зверь свернулся вокруг крохотной человеческой фигурки, а за ними схематично была вырезана круглая нора и лес. Резьба была не очень красивой, но сюжет показался Феде странным. Фигурка с длинными волосами была похожа на женщину.

Пес вдруг залаял, и Федя вздрогнул. В воротах открылась небольшая дверь, и вышел человек, который рявкнул:

– Шиш!

Пес заскулил и снова опустился на землю, прижимаясь животом к траве. Он вывалил язык и тяжело задышал, а потом тихо тявкнул.

– О, сосед, – человек заметил Федю и ухмыльнулся. Широкая улыбка пропала в бороде, а Иисус на груди сверкнул серебром в свете солнца.

– Доброе утро, Григорий, – сдержанно сказал Федя, протягивая руку для рукопожатия.

Мужчина опустил глаза и хмыкнул. Затем, когда Федя уже собирался неловко убрать руку, он крепко сжал ее и тряхнул.

– Можно просто Гриша, меня все так зовут, – сказал он. Его черные глаза прищурились. – Ты чего здесь ошиваешься? – Его слова были грубыми, но в голосе сквозил смех, будто он спрашивал шкодливого мальчишку.

Федя смутился.

– Остановился посмотреть на резьбу. Это вы… ты сделал? – Феде никогда не давались переходы на «ты», и всегда казалось, что это слишком неловко. Григорий же, однако, чувствовал себя полностью в своей тарелке.

– Ага, моя работа, – он погладил ворота и повернулся к Феде. – Понравилось?

Федя открыл рот, придумывая что-то вежливое, нейтральное, но Григорий уже рассмеялся.

– Лучше не ври, – сказал он, и черные глаза впились в Федю. – Я это не люблю.

Он был на голову выше Феди, большой и черноволосый, будто медведь, потерявший шкуру. Федя натянуто улыбнулся, чувствуя мерзкий животный страх где-то глубоко внутри: словно он травоядное, а этот человек – хищник. Наверное, так оно и выглядело, вдруг подумал он.

– Стела на площади лучше выглядит, – наконец подобрал слова Федя.

Улыбка Григория стала шире и ярче, как если бы Федя удачно пошутил.

– Моя лучшая работа, – гордо сказал он и коснулся подвески на груди. – Ну что, сосед, тепло было вчера? – С этими словами Григорий захлопнул дверь и поправил на плече ружье.

Федя только сейчас его заметил. Длинное, черное дуло смотрело в небо, стремясь продырявить солнце. Сам Григорий был одет в кожаную куртку и длинные плотные штаны, на поясе у него был толстый ремень с разными приспособлениями: Федя узнал маленький капкан, веревку, нож, а еще на бедре висел изогнутый паранг [4]. Он был таким темным, что вытягивал свет из летнего утра.

– Тепло, – осторожно покосился на ружье Федя. – А вы… ты куда так рано?

– На охоту. Этим и кормлюсь, – сказал Григорий и встряхнул пустой мешок.

Федя вспомнил, как Иван Борисович рассказывал, что отец Гриши был охотником и передал ему свое ремесло.

– И что стреляешь? – спросил он, когда Григорий зашагал по дороге как раз ему по пути.

– Всякую птицу маленько, иногда кабана, иногда зайца. У леса нельзя много забирать, иначе быть беде, – многозначительно сказал Григорий. – Я продаю в городе или сами едим. Зверь – он уважения требует. Зверю сложнее живется, чем человеку.

Федя никогда об этом не думал. Ему казалось, что человеческая жизнь в разы сложнее, чем жизнь какого-нибудь зайца или утки. Но он не стал спорить – с Григорием спорить как-то не хотелось.

Они молча дошли до развилки, откуда поднималась дорога на холм к метеостанции. Федя повернулся, чтобы попрощаться, но Григорий пошел в гору за ним.

– В лес заходить удобнее всего от вас, – пояснил тот в ответ на озадаченный взгляд Феди. – Неужто проводить нельзя? – хохотнул мужчина, и Федя отвел глаза.

Григорий его обезоруживал тем, как разговаривал, как насмешничал, как подмигивал, словно у них есть какая-то общая тайна. Но сколько Федя ни старался, он не мог понять этой фамильярности, будто вросшей в кости другого мужчины, а его разъедавшей как кислота.

Они добрели до вершины и первое, что увидели – Нину, которая стояла посреди поля, глядя на далекие сосны. На ней было белое платье в горошек, щекотавшее щиколотки и топорщащееся на большом животе, когда она выпрямилась с цветами в руках. Она подняла руку к глазам и посмотрела в их сторону.

Григорий цокнул языком. Федя почувствовал, как внутри что-то сжалось, и уже его собственный язык споткнулся о зубы, пытаясь сказать что-то резкое, агрессивное, но он проглотил эти слова, хороня их в животе, и опустил голову. В конце концов, Григорий ничего не сказал… и не сделал. Нельзя запретить людям цокать. А Нина – его Нина, – увидев их, рассеянно улыбнулась и махнула рукой.

Григорий широким шагом направился к ней, и Федя испугался: будто смерч надвигался на его жену и мог унести ее прочь вместе с цветами, ситцевым платьем и букетом полевых цветов.

– Утречка, – сказал Григорий, останавливаясь на узкой тропе перед Ниной.

Федя замер позади, потому что ступать в высокую траву он не хотел, и получилось, что вместо треугольника у них вышла кривая: Нина – Григорий – он.

– Доброе утро, – рассеянно отозвалась Нина.

Она видела, как взгляд Григория обвел ее выпуклую фигуру, задерживаясь на выпирающем пупке, а затем перешел к далеким кронам деревьев. Пауза затягивалась, заполняясь лишь шелестом травы на ветру и кузнечиками. Нине внезапно стало неловко от острой линии носа Григория и черноты его бороды.

Федя выглянул из-за плеча мужчины и сказал:

– Новостей про электричество нет.

Нина посмотрела на его смешную маленькую голову и почувствовала странное облегчение, что она здесь не одна с этим незваным гостем.

– И что нам делать? – неловкость превратилась в легкое недовольство Григорием, застывшим посреди тропы, и то обрушилось на Федю.

Тот почесал нос и шагнул в сторону, погружаясь по колено в траву и чувствуя, как она щекочет икры. Зато так он видел Нину целиком.

– Можете к нам, – сказал Григорий, опуская глаза на Нину. – Как я и предлагал вчера. У нас дом большой, никого не стесните. Городские – ленивые, еще несколько дней не починят. А вы даже печь разжечь не можете, – в его голосе мелькнула усмешка, и он покосился на Федю.

– Спасибо за предложение, – вежливо отозвался тот.

Григорий обнажил острые белые зубы и хохотнул.

– Снова это твое «спасибо за предложение». Других слов не знаешь?

– Федь, думаю, нам стоит воспользоваться этим предложением, – вдруг сказала Нина, переводя взгляд с мужа на Григория.

Она отмечала и разницу в росте, и в силе, и черное дуло ружья за спиной. От Григория разило какой-то звериной яростью, даже когда он улыбался. Ни доброты, ни мягкости.

Нина почувствовала, как по рукам побежали мурашки, когда Григорий уставился на нее в упор.

– Тогда я, как вернусь, зайду к вам. Днем-то посидите без электричества, справитесь? – совсем не тонкая насмешка заставила Нину поморщиться.

– Во сколько? – деловито спросила она, скрещивая руки на груди. Цветы ударили по коже, оставляя желтые пятнышки.

Григорий поднял глаза к небу, словно высчитывая время. Он приоткрыл рот и снова посмотрел на Нину. Ей показалось, что ее вызволили из сети и тут же опять закинули туда обратно.

– В три часа, – лаконично сказал Григорий. – Много вещей не тащите, так, самое необходимое. У нас все есть.

Затем он протиснулся мимо Нины, намеренно – или случайно – задевая ее плечом, и пошел в лес. Против воли она обернулась, глядя, как черная фигура сливается с тенью на краю опушки.

– Нин, ты цветы собрала? – вырвал ее из оцепенения голос Феди – какой-то жалобный, тонкий, будто не мужской.

– А? – она обернулась, глядя на него. Он стоял у края тропинки, сойдя с нее, как будто это он незваный гость. – Да, цветы. Скучно дома было, решила насобирать.

– Очень красиво, – похвалил ее Федя и провел по коже, стряхивая пыльцу.

Нина почему-то поежилась.

* * *

Нина ни за что бы не призналась себе, что ждет трех часов дня. Это казалось абсурдным, особенно когда она поглядывала из окна на Федю в окружении его вечных приборов.

Суслик, вдруг подумала она. Или хорек. Нет, скорее, мышь.

Федя обернулся и радостно махнул ей рукой. Она лениво пошевелила пальцами в ответ.

Книга казалась пресной, страницы – скучными, тишина – удушливой. Не хватало хотя бы тиканья часов, но Нина ненавидела его.

В три часа она резко поднялась и бросила книгу. Пошла на кухню, открывая холодильник. Затхлый запах снова ударил в нос, но она не обратила на него внимания. Огурцы, помидоры – это уже салат. Холодные котлеты, если не испортились. Колбаса, сыр.

– Федя, иди обедать! – крикнула она, выставив все на обеденный стол. Крик разнесся по пустому дому, наполняя его жизнью. И тут же потух. Она села, передумав класть третью вилку.

Послышался шорох в коридоре, топот ног, и на кухню зашел Федя – с обгоревшим носом и раскрасневшимися от жары щеками.

– Ты чего не намазался? Уже сгорел, – в порыве заботы спросила она. – И плечи вон красные. Все же облезет.

– Ничего, – Федя улыбнулся и сел напротив, глядя на заставленный стол. – Облезет – потом зато сгорать не будет. Летом обязательно надо разок облезть. А чего так много? – без перехода спросил он.

Нина пожала плечами.

– Испортится же. Котлеты попробуй, не знаю, нормальные ли еще.

Федя воткнул вилку в котлету и понюхал.

– Вроде нормально, – заключил он и откусил кусочек, – да, нормально. И салат, и бутерброды, ну, Нина… Даже без электричества такая хозяйка ты у меня!

Нину комплимент не обрадовал: она сжала вилку и слабо изогнула уголки губ.

– Еще морс есть, – сказала она.

Она смотрела, как Федя набирает себе в тарелку еды, но сама не двигалась.

– А ты чего не ешь? – наконец заметил он и тут же встревожился: – Что-то болит?

– Нет, просто… – Нина неохотно потянулась за салатом.

– Кушай-кушай, ты же за двоих теперь ешь, – ласково сказал Федя, подкладывая ей котлету.

Нина посмотрела на ее коричневый бок и почувствовала странное отвращение, будто котлета была сделана из грязи. Она аккуратно отломила крохотный кусочек вилкой и положила в рот. Не из грязи.

– Меня ждете, соседи? – раздался громогласный голос.

Нина вскинула голову, глядя на мужчину в дверях. Григорий ухмыльнулся, показывая железное кольцо в руке, на котором висели два мертвых зайца.

– Неплохая добыча, сегодня буду зайцем вас угощать, – сказал он, глядя на Нину, будто дожидаясь ее реакции.

Нина пустыми глазами уставилась на зайцев: на обвисшие лапы, вжатые животы и окровавленные морды. Затем она медленно – будто специально – скривилась.

– Гриша, ну такое за столом показывать, – подал голос Федя, посмотрев на побледневшую жену. – Нину и так тошнит постоянно.

«Не постоянно», – проглотила эти слова Нина, когда увидела насмешливый взгляд Григория. Вместо этого она выпрямилась и сказала:

– Да, уберите, пожалуйста, мертвых зайцев от стола, мы обедаем.

Григорий хмыкнул, повесил кольцо на пояс и поправил ружье.

– Доедайте тогда, и жду у нас, – с этими словами он развернулся и покинул дом.

Нина наконец снова могла дышать. Она заметила, что Федя смотрит на нее, но когда она вызывающе на него глянула, он потупил глаза и пробормотал:

– Кушай побольше.

Остаток обеда прошел в тишине, напряженной и вязкой. Затем Нина собрала пару сумок, и Федя запер дом.

– Ты знаешь, где он живет? – спросила Нина.

– Да, с утра видел, – ответил Федя, проверяя крепость замка. Он похлопал по дереву и подхватил сумки. – Тут недалеко, мы и правда соседи.

Они побрели вниз, и Нина вдруг пожалела, что они покидают этот маленький неуютный домик – словно он стал ее убежищем, и теперь придется снова привыкать к другому месту. Она и не заметила, как за пару дней привязалась к метеостанции и как безопасно здесь себя чувствовала.

Федя тащил сумки, не оглядываясь. Если он и был недоволен ее решением, то никак этого не показывал. Он вообще старался ее не раздражать. Это был какой-то негласный договор между ними: чем тише Федя, тем спокойнее Нина.

Нина не ожидала, что муж остановится перед первым же двором на дороге. Ее внимание тоже привлекла резьба, и когда они подошли к воротам, она неосознанно провела пальцами по деревянной шерсти медведя и маленькой фигурке женщины.

После первого же стука дверь открылась, и показалась голова Григория. Он скользнул взглядом по Феде, по Нине и задержался на ее пальцах. Нина поджала их, убирая руку вниз.

– Подарок жене, – зачем-то сказал Григорий.

Нина тоже зачем-то кивнула, пространно думая о том, какой смысл в этой резьбе – и есть ли он, или этот мужчина просто идолопоклонник.

Григорий распахнул дверь пошире, пропуская их внутрь: между забором и большим домом в два этажа был обширный двор, стоял синий «жигуль» под навесом из лоз, оплетавших плетень, чуть сбоку огород с буйной зеленью, несколько плодовых деревьев. Под деревьями играли двое мальчишек лет десяти: они копали ямку и заливали ее водой из ржавой бочки для сбора дождевой воды, что прислонилась к стене дома. Под козырьком крыши была натянута проволока, на которой висели два зайца. Дом был выкрашен известью в белый, с небольшими окошками и занавесками в цветочек. Еще на территории стояли теплица, дровник, сарай и баня – Нина узнала ее по изогнутой тонкой трубе. Сарай стоял нараспашку, открывая темные внутренности: какие-то инструменты на стенах, деревянный стол, коряги на полу и стеллаж с кучей мелочовки.

– У нас тут небогато, но как есть, – сказал Григорий, махнув рукой на двор, хотя в его голосе не слышалось никакой ложной скромности. – Катька! – громогласно крикнул он, и на крыльце тут же показалась женщина – та самая круглая и румяная.

Она была в длинном платье и фартуке, о который вытерла руки в муке, и спросила:

– Чего?

– Гости пожаловали, – Григорий запер дверь и махнул на Нину с Федей, которые неловко замерли во дворе.

– И чего я сделаю? У меня тесто убегает! – жена Григория тут же исчезла в глубине дома. – Щас! – донеслось оттуда.

Григорий посмотрел на пустой проем и криво усмехнулся.

– Вы не подумайте, Катька у меня послушная. Это она для вас пироги стряпает. Мишка, Степка, а ну положь! – крикнул он, вновь заставив Нину вздрогнуть. Мальчишки бросили лейку и припустили за дом. – Сыновья мои, – пояснил Григорий. – Младший – Мишка, Степке уже десять, а мозгов ни хрена.

Федя тихонько хмыкнул и посмотрел на живот Нины. Та прикрыла его руками, застыв на месте.

– Ну не стойте, проходите в дом. Сейчас покажу, где мы вас положим.

Федя шагнул первым, стаскивая на пороге обувь и заходя в дом. К его удивлению, здесь было чисто и очень светло: сквозь окна просачивался солнечный свет, заливая большую комнату с печью, длинным столом с рядом стульев, сервант с разным стеклом, но не это привлекло его внимание, а красный угол у левой стены. Он слышал о таких и даже читал в журналах, но никогда не видел вживую: центральную позицию занимала икона Иисуса, слева Богоматерь, а справа какой-то не известный ему святой. А на нижней полочке стояли замысловатые деревянные фигурки. Федя шагнул вперед, силясь их рассмотреть, и с удивлением понял, что это все медведи в разных позах. Посреди стояла фигурка медведя на задних лапах, открывшего пасть в беззвучном реве.

Нина тоже посмотрела на угол, и ее глаза, гораздо более зоркие, чем Федины, сразу увидели медведя: центральная фигурка потемнела и рассохлась от старости, а по верху шла трещина. Ей явно было много лет. Ей вдруг вспомнились слова попадьи: «Гришка еще мальчишкой с отцом ходил в лес, а потом как перемкнуло, и с тех пор вот». Теперь она видела это «вот». Вряд ли порядочные христиане ставили в святой уголок идолов. Мысль о том, что Григорий вызывает гнев у местной церкви и лично у попадьи, развеселила ее.

– Проходите, чего встали, – Григорий проводил их в боковую комнату, откуда выходила лестница наверх.

Нина тяжело поднялась, рассматривая фотографии на стене: старые, черно-белые – какие-то взрослые, какие-то дети, старики. Один был очень похож на Григория: такой же черноволосый и косматый, он обнимал за плечо мальчишку, на вид не отличимого от Степана, сына охотника. За спиной у мужчины висело старомодное ружье – и Нина тут же узнала его.

– Батя мой, – сказал Григорий, заметив ее взгляд. Нина с удивлением поняла, что он поднимается следом, а Федя идет позади. Он стоял чуть ниже ее на ступенях, но все равно заполнял собой пространство, и в такой близости Нина ощутила от него запах пота и мускуса. – Он меня охоте и научил. Жаль, недолго прожил.

– А как он умер? – спросила Нина, прежде чем успела себя остановить.

– Не послушал совета и беду на себя навлек, – странно ответил Григорий. Увидев недоуменный взгляд Нины, он коротко хохотнул и сказал: – Зверь загрыз.

– А… жаль, – Нина не пояснила, чего ей жаль, да и вовсе прикусила язык, почувствовав, что ее слова глупые.

Она покосилась на Федю, который рассматривал другую фотографию – ниже на несколько ступенек, и его лицо все вытягивалось.

Она продолжила подъем и остановилась на пару мгновений наверху, чтобы отдышаться. Живот будто тянул ее вниз, не позволяя так высоко подниматься от земли. Григорий придержал ее за локоть и повел влево.

– Сюда.

Нина будто обожглась грубой силой его ладони и попыталась выдернуть локоть. Григорий тут же отпустил ее и с кривой ухмылкой махнул на комнату.

– Вот тут будете жить пока, – сказал он.

Комната была без изысков: простая железная кровать с мягким матрасом и пуховыми подушками, застеленная вязаным пледом. Две тумбочки, платяной шкаф и небольшое окно, выходившее на лес. В углу на стене – крест.

– Наша комната для гостей, – хмыкнул Григорий. – Тут никто не живет обычно, но здесь тепло. – Он похлопал по кирпичной трубе, что проходила в углу комнаты. – От печи поднимается, но дыма нет. Напротив в комнате – ребятишки, а мы с женой внизу спим. Мальчишки у меня сорванцы, но спят как убитые, мешать не будут. Отдыхайте пока.

С этими словами он вышел и закрыл дверь. Его тяжелые шаги загрохотали по лестнице, а затем все смолкло. Нина опустилась на кровать, и та прогнулась под ее весом почти до пола, заскрипев так, что в наступившей тишине ей резануло по ушам. Федя поставил сумки и присел рядом.

– Нин, – осторожно сказал он, и когда она подняла на него глаза, которыми буравила пол, то увидела, что он побледнел и кончик носа показался еще краснее. – Ты видела фотографии?

– Ага, – кивнула Нина, вспоминая отца Григория: такой же статный и мощный человек.

– Там на одной… как будто ритуал какой-то, кажется… – тихо сказал Федя, зачем-то понижая голос.

– Ритуал? – переспросила она.

– Ну, мне так показалось. Там много людей изображено, и все как будто молятся.

– Кому? – не поняла Нина.

– А посреди стоит тот тотем, что на площади. Или другой, но похожий, – пробормотал Федя, уже не уверенный в том, что видел.

– Ну и что, может, это с открытия фотография. Когда только установили его, – пожала плечами Нина.

– Может, – не стал спорить Федя. Но это было не похоже на церемонию открытия: скорее на жертвоприношение. С десяток людей стояли вокруг деревянного столба, а перед ним что-то лежало. Он не разглядел что, но не хотел пугать Нину. – Может, – повторил он, решив потом рассмотреть фотографию поподробнее.

Однако когда он спустился в туалет, та исчезла, будто ему привиделось. Федя надолго застыл перед местом, где она была, но теперь там красовался лишь цветной семейный портрет Григория, его жены и детей. Степан уклонялся от фотографа, норовя сорваться с рук матери.

– Чего застыл? – от размышлений его отвлек мужской голос. Облокотившись на перила, на него смотрел Григорий и ухмылялся.

– Хорошая у тебя семья, – сказал Федя, отводя глаза. – Я хотел спросить, где у вас туалет?

– Все по старинке: на улице, – махнул рукой Григорий. – Вечером мужики зайдут, выпьем, поиграем в карты, с нами посидишь?

Федя прикусил губу, обдумывая ответ. Он не умел играть в карты, да и пить тоже. Но отказаться казалось невежливым.

– Да, конечно.

Григорий шире улыбнулся, махнул рукой и пошел в гостиную.

Федя снова оглянулся на стену, но там все еще была фотография Григория с семейством, который даже с бумаги ухмылялся широко и насмешливо. Федя почему-то вспомнил его слова: «Я не люблю ложь» и поежился.