Три прошедших дня казались Нине самыми страшными в жизни. Она почти не выходила из дома, только на завалинку, не спускалась в магазин и все больше запиралась в спальне, забившись под одеяло.

Она не знала, откуда это взялось, но ей все казалось, что скоро за ней придет медведь, скоро он заберет свою невесту. Как будто той странной песней она пообещала себя ему, как будто тот обряд в самом деле поженил их.

На третий день Нина поняла, что это не так. Что она просто перепугалась, а этот мерзкий человек, должно быть, подшутил над ней. Может, он так мстил за своего потерянного ребенка, хотя эта логика казалась извращенной даже для него. Никаких видений медведя не было, никто не приходил за ней, рядом был только Федя – привычный, спокойный, веселый.

Только вот он не был весел. Он рассказал ей, что случилось в деревне на похоронах, и эта новость повергла ее в еще больший ужас. Сама того не понимая, Нина уже почти верила во все россказни Григория – в хранителя, в защиту, в магию обрядов. Должно быть, так чувствуют себя люди в секте, подумала она, пытаясь выпутаться из силков суеверий. Но страх – двигатель любой веры – не отпускал, и потому Нине во сне чудились косматые черные медведи и красное свадебное покрывало. И страх поглощал ее все больше и больше, несмотря на все логичные и разумные доводы сознания.

Пока спустя три дня спокойствия она не подумала, что это глупо. Хотя Федю глубоко впечатлило сожжение тотема, он не стал запираться в доме, как она. Он ходил в магазин, он приносил еду, он работал – его суетливость приносила Нине спокойствие, и мало-помалу она поняла, что все не так плохо. До конца вахты оставалась всего неделя – еще неделя, и они уедут из этого богом забытого места и больше никогда не вернутся.

Эта мысль – и то, что Федя без проблем выходил в деревню, – помогла ей одолеть страх. На третий день она уже сидела на завалинке со своей книгой и читала, как Раскольников страдает на каторге. Книга подходила к концу – как и ее пребывание здесь.

Она нежно погладила живот и посмотрела, как Федя снимает показания. Может быть, пребывание здесь в самом деле пошло им на пользу. Страх вытеснил из ее головы все остальные чувства, кроме стремления к защите, и Федя хорошо оберегал ее.

Она наблюдала, как он задумчиво смотрит в блокнот, и чувствовала только радость оттого, что он рядом. Она откинулась на стену дома и посмотрела на облака цвета пьяного румянца – те медленно плыли над головой, обещая, что небо посветлеет и завтра, и снова встанет солнце, и тогда до конца их пребывания здесь останется всего шесть дней. А потом солнце снова закатится, снова взойдет, и останется пять дней.

Она опустила глаза на книгу:

«Он даже и не знал того, что новая жизнь не даром же ему достается, что ее надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом… Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, – но теперешний рассказ наш окончен» [20].

Нина захлопнула ее и поднялась. Пора было готовить ужин. Законченная книга и обратный отсчет подняли ей настроение, и она напевала, пока варила макароны и тушила мясо. Она размышляла о судьбах Раскольникова и Сонечки, и почему Соня такая светлая и чистая. Нина, наверное, никогда бы не смогла так поступить. Она посмотрела за окно, где смеркалось, и потом ей в голову пришла мысль: смогла бы она поехать за Федей на каторгу? Смогла бы отказаться от всего ради любви? Правда, у Сонечки ничего и не было, кроме души, а у нее… Нина погладила живот. Это был сложный вопрос, и она не знала ответа.

Ее взгляд вдруг упал на отрывной календарь на столе: «24 июля – День Ефимьи-стожарницы: Сияние Стожар предвещает удачную охоту на медведя». Нина застыла, глядя на блеклое, бумажное изображение мужчины в шапке с двумя рогами и ревущего медведя рядом. Она моргнула, и ощущение, что черты лица этого человека схожи с Григорием, пропало. Она махнула рукой, отгоняя эти мысли. Чушь какая-то. У этих язычников столько праздников – каждый день по несколько.

Она слила воду с макарон, разложила все по тарелкам и села, но мысль все еще билась на краю сознания – та самая мысль, которая порождала страх. Само слово «медведь» теперь пробуждало у Нины животный ужас, и она наконец протянула руку, беря календарь в руки. Под большой надписью шел очень мелкий текст, и с дрянной бумаги она прочитала:

«Стожары – созвездие Плеяд, Волосожары, Утиное гнездо; местами зовут так созвездие Медведицу. Славяне почитали это созвездие как одно из важнейших на небосводе и связывали его с богом Велесом (Волосом). Появляясь на небе ранней весной, Плеяды видны летом, осенью и зимой, а вот ранней весной – уходят за горизонт. В это время как раз просыпаются от зимней спячки голодные медведи, и встреча с ними особенно опасна. Потому в народе говорили: «Коли звездисто и стожар горит – иди смело на медведя» [21]. Связь с медведями также не случайна – ведь медведь является одной из ипостасей Велеса».

– Что там интересное сегодня? – громкий голос Феди вырвал Нину из оцепенения, и она отложила календарь.

Желудок разжался, оставив только отголоски боли внизу живота. Нина распрямилась.

– Очередные глупости, – сказала она. – Садись ужинать.

Она видела, как он бросил взгляд на календарь, но не стал ничего спрашивать. Создавалось впечатление, что у них двоих появились тайны друг от друга – три дня назад, – но от сохранения этих тайн их отношения стали мягче, гибче. Она вздохнула и тоже села ужинать.

Уютное молчание воцарилось на кухоньке, разгоняемое только звоном приборов. Нине не хотелось говорить, да и Федя молчал. Внезапная встреча с медведем на собственной кухне захватила ее, и Нина продолжала думать о том, пойдут ли деревенские на медведя, или же в их культе убийство хранителя – это большое преступление? Она понятия не имела и старалась не думать об этом, но снова и снова возвращалась к этой мысли.

Лучше бы они убили медведя. Тогда сам страх исчез бы, и она смогла бы свободно дышать, не опасаясь, что кто-то придет за ней.

– Я звонил маме сегодня, – сказал Федя, и Нина была благодарна ему за то, что он оторвал ее от мрачных мыслей.

– И что она сказала?

Она почти не общалась со свекровью, и это было взаимно. Однако для Феди она была большим авторитетом – но только не в вопросе Нины.

– Сказала, что подыщет нам квартиру, говорит, у завода кто-то сдает, может быть, даже пустят на первое время в общежитие, – проговорил он, и когда Нина скривилась, тут же добавил: – Да, я так и сказал, что никакого общежития.

Нина хмыкнула – он хорошо изучил ее. Ей до жути не хотелось возвращаться в это мрачное, злачное место, где все время шла холодная вода в общей душевой, а кровати так ужасно скрипели, что лучше спать на полу. И с младенцем там был бы сущий ад.

– Хорошо, – проговорила она. – Это все равно на первое время.

– Да-да, – покорно закивал Федя. – А потом я найду работу, и мы переедем в такое место, которое больше подходит нашему ребеночку. – Он улыбнулся, и она не могла не улыбнуться в ответ.

Почему-то теперь ей нравился этот план – зыбкий, неустойчивый, но он не включал в себя Солнечное, Григория и его проклятого медведя. Это уже хорошо.

– Обещали заплатить сразу по возвраще… – Федя вдруг осекся и повернулся к окну.

– Что? – Нина вслед за ним вгляделась в темную ночь, и ужас оледенил ее тело. – Что это?..

– Сиди здесь, – Федя вскочил, бросая вилку на стол, и метнулся к входной двери. Она услышала, как та хлопнула, и затем шаги снаружи.

Но она не видела мужа – она видела пожар, растянувшийся от одного края холма до другого, исчезающий за окном. В темнеющем воздухе казалось, что земля горит. А потом она прищурилась и поняла, что это не пожар. Это люди с огнями.

– Что вы здесь делаете? – услышала она крик, и ее нутро сжалось, а боль пронзила все ее существо.

Притупившийся страх снова сжал ее сердце, и пальцы, держащие вилку, похолодели. Нина почувствовала, как стучит кровь в ушах, когда вереница людей, растянувшихся по холму, стала медленно приближаться. Впереди шла высокая фигура с факелом в руках.

– Гриша, что это значит? – крикнул Федя, проходя несколько шагов вперед навстречу толпе.

Ужас притуплял ее разум, но Нина вдруг поняла, что они держат не только факелы – но и оружие. Вилы, топоры, пилы, ножи. И медвежья шкура лежала на плечах Григория, как чудовищная королевская мантия. Она видела маленькую фигурку Феди на фоне толпы и сглотнула, подавляя всхлип.

Медведь все-таки пришел за ней, почему-то подумала она. Раз она не пошла добровольно, они уведут ее силой. Она смотрела на Федю, который был на голову ниже Григория, и с ужасной отчетливостью поняла, что муж не справится. Он не сможет противостоять ему.

– Мы пришли за невестой Варка, – тихо произнес Григорий, но Нина его услышала.

Их взгляды встретились, и Нина резко отпрянула, прячась за косяком. Сквозь стекло она слышала, как Федя воскликнул:

– Какой еще невестой Варка? Что за глупости, Гриша? Вы пугаете мою жену. Уходите!

В отражении стекла Нина увидела, что Григорий не сдвинулся с места. Боль стала еще сильнее, и Нина обхватила живот, чувствуя растущую панику. Нет. Нет. Это не могло быть тем, о чем она думала. Только не сейчас. Только не здесь.

– Наш великий хранитель выбрал себе невесту, Федя, отойди. Вы уже причинили столько вреда нашему селу, так что по справедливости должны отдать что-то взамен, – проговорил голос снаружи.

Тревога клокотала в горле Нины, и она со всхлипом сползла на пол, когда ее сотрясла судорога – слабая, идущая изнутри. А потом вода потекла по деревянному полу, собираясь в причудливые ручейки. Нина сжалась, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

– Что за бред?! – взревел Федя, и впервые она была рада его вспышке гнева. Давай, осади этого язычника. Нина, держась за стул, встала на ватных ногах и побрела в кабинет. Голоса снаружи были такими громкими, что бревенчатые стены словно дрожали. – Это моя жена, а не чья-то невеста! Пошли прочь! Я не имею никакого отношения к сгоревшему тотему!

Нина резко повернула голову. Сгоревший тотем? О чем он? Новая судорога сотрясла ее, и Нина продолжила свой путь.

– Не только в тотеме дело… – проговорил Григорий. – Он выбрал ее. Мы должны искупить вину перед хранителем.

– Да, мы не хотим так жить! Мы хотим, чтобы снова вернулся мир в деревню! Вы принесли нам одно лишь зло! Проклятые чужаки! Это все вы виноваты! Все вы! – раздались крики других людей.

Нине казалось, что вокруг их дома собралась вся деревня, и от этого страх еще сильней стиснул ее сердце. Она открыла дверь в кабинет и увидела заветный телефон.

– Видишь ли, – проговорил Григорий, и из другого окна его голос слышался еще громче, – лишь вера в нашего хранителя спасает нас от несчастий. Я верю – и теперь все они тоже верят, потому что убедились: стоит прогневить Варка, и тогда жди беды. Я обеспечил безопасность деревни на два года, я вернул нашей деревне детей, но ты…

Нина набрала номер и замерла, с содроганием сердца слушая гудки.

– Ты все испортил. Ты и твоя жена.

Нина против воли выглянула в окно и увидела искаженное гневом лицо Григория. От прежнего добродушия не осталось ни следа – он казался безумцем, и был безумен на самом деле. Безумный идолопоклонник.

– Чем я могу вам помочь? – раздался прохладный женский голос, вернувший Нину к жизни.

– Срочно пришлите полицию, – выдохнула она. – В Солнечное. Срочно. Они собираются напасть на нас.

– Они? – переспросила девушка на том конца провода. – Назовите ваше имя и скажите, кто вам угрожает.

– Нина. Нина Чу. Я и мой муж приехали сюда на вахту, а местные жители сошли с ума, – скороговоркой выдохнула Нина и поморщилась от новой волны боли. – И скорую. Я, кажется, рожаю. Скорее. Спаси…

В трубке вдруг раздался резкий писк, а затем резко погас свет.

– Алло? Алло? – в панике воскликнула Нина, но телефон умер.

Она подняла глаза на окно и вскрикнула: в ярком пламени огней Григорий смотрел прямо на нее и ухмылялся. Кто-то перерезал провода.

– Безумцы! – закричал Федя на улице, подбирая лопату с земли и делая шаг назад. – Вы совсем с ума сошли! Придите в себя, какой медведь? Какая невеста?

– Если бы она была послушной, – протянул Григорий, поигрывая длинным ножом в руке, – если бы не стала злить нашего хранителя, когда я уже пригласил его, если бы все пошло, как надо, то Варк бы не обрушил на нас свой гнев, но… к чему вздыхать, – он хмыкнул, и пламя отразилось в его безумных глазах. – После вашей жертвы покой снова вернется в Солнечное. Хранитель снова будет защищать нас. Так было раньше и так будет всегда. Но ты можешь отойти в сторону, – вдруг предложил он Феде. – Нам нужна только она.

Федя повернул голову, и Нина встретилась с ним глазами. С отчаянной мольбой она смотрела на мужа, которого не очень любила, которым помыкала и которого порой ни во что не ставила. Он провинился перед ней, обещал защищать, но сам все разрушил. А теперь он был единственной тонкой преградой между ней и этим морем безумия. Новая волна боли прокатилась по Нине, и она выдохнула, жмурясь.

– Пошли прочь! – Федя махнул лопатой, заставляя приблизившихся людей отпрянуть. – Чтоб ваш медведь вас самих сожрал!

Он бросил лопату куда-то в толпу и побежал обратно. Толпа метнулась за ним, как приливная волна, и Нина взмолилась, чтобы это кончилось, чтобы все это исчезло и ничего не было.

Но Федя забежал в дом и принялся запирать дом на все засовы и защелки. Нина сползла на пол, больше не в силах стоять.

– Нина! Нина, ты где? – Федя слепо шарился по дому, а снаружи слышались громкие голоса.

Нина полусидела на полу, и схватки сотрясали ее тело. Она и не думала, что это будет так больно. Что это будет сейчас – в доме на краю вселенной, в окружении безумцев, которые, кажется, хотели их смерти.

– Чужаки! Вы все испортили! Вы уничтожили наш тотем! Из-за вас на деревню снова пало проклятье!

– Нина, где ты? – паника в голосе Феди стала физически ощутимой.

Нина тихо выдохнула. Она читала, что схватки длятся по десять часов, и потому считала, что успеет подготовиться, но почему-то все пошло не так.

Все с самого начала было не так.

– Нина! – Федя наконец нашел ее и опустился на колени. Он нашарил ее руку и попытался поднять, но она застонала. – Что такое? Что случилось?

– Я рожаю… – прошептала она, не в силах говорить громче.

– Но ведь до срока был еще месяц… – Стекла Фединых очков блестели в темноте, а голос был наполнен страхом. – Что мне сделать? Что?

– Я успела позвонить в полицию… – сказала Нина, с трудом принимая более-менее ровное положение. Опираясь на руку Феди, она поднялась на ноги и тут же пошатнулась.

– Это хорошо, хорошо, значит, они скоро приедут, нам только надо продержаться, чуть-чуть продержаться, – затараторил Федя, шаря свободной рукой по сторонам, пока вел ее в спальню.

На полпути Нину пронзила новая схватка, и она согнулась от боли. Ее лицо покрылось испариной.

– Что-то не так… – выдавила она. – Это слишком быстро. Так не должно быть.

– Господи, Нина, – Федя приобнял ее, подтаскивая к кровати. Она изможденно легла на простыни, слыша завывания и проклятья снаружи. – Ниночка, дорогая, держись.

Федя бухнулся на колени и схватил ее за руку, стиснув с такой силой, что она поморщилась. Во всполохах огней за окном она смутно видела его лицо: такое знакомое и незнакомое одновременно, мрачное и решительное.

– Что ты…

– Я их задержу. Тебе надо потерпеть до приезда полиции. – Он отпустил ее руку и поднялся.

– Нет! – она вцепилась в его ускользающую руку с такой силой, что испугалась себя. – Никуда не уходи! Ты нужен мне здесь.

Он наклонился, целуя ее в мокрый от пота лоб.

– Я скоро вернусь. Чуть-чуть потерпи.

Он выскользнул за дверь и запер замок на ключ. Они никогда не пользовались им, и ржавый скрежет заставил Нину похолодеть. Что он собирается делать? Но у нее не было времени сосредоточиться на этом, потому что ее сотрясла новая волна. Это было больно – очень больно.

Снаружи хлопнула дверь, а потом она услышала голоса. В ее ослабшем от потрясений сознании они казались то далекими, то близкими, и время потеряло свой счет. То ей казалось, что прошло лишь пару минут, то – что уже целый час. А полиции все не было. Никого не было. Только обезумевшая толпа во главе с Григорием.

– И что ты собрался делать с этими вилами? – услышала она насмешливые слова, и кто-то загоготал.

– Если надо – убью, – спокойно отозвался Федя. – Не смейте подходить.

– Брось, а то поранишься, китайчонок. Сил у тебя, как у муравья. Ты нам не нужен.

– Я все равно не уйду. Я уже однажды убил человека, смогу и еще раз.

Нина, широко распахнув глаза, лежала на кровати, вспоминая, что это неправда. Он не убил его – тот человек выжил. И никто бы никогда не поверил, что Федя может убить. Он же такой безобидный. Добрый человек, хороший человек. Глаза Нины наполнились слезами. В темноте она видела свой огромный живот, и в ее голове колотилась мысль: «Я так не хочу, я так не хочу». Как бы ей хотелось, чтобы всего этого не было. Чтобы им не пришлось ехать в эту языческую деревню, чтобы она знать не знала Григория, чтобы Федя не лишился работы, чтобы она не забеременела. Чтобы всего этого просто не существовало. Боль прокатилась по телу горячей волной, и глаза Нины наполнились слезами. Чтобы и ее самой не стало. Зачем она медведю?

По лязгу металла и крикам она подумала, что началась драка. Ее сознание замерло, и только всполохи на потолке вырывали ее из оцепенения. А потом вдруг пришла боль – Нина думала, что раньше боль была сильной, но вот ее настигла эта, и все остальное померкло. А за ним она услышала истошный вопль:

– Сволочь! Сдохни! Чтоб ты сдох!

Крики разрывали ее уши, и в воздухе запахло гарью, но все это было неважно, потому что ее утроба извергала ребенка. Нина закричала – так сильно, что сорвала голос, и снаружи вдруг все затихло, а затем она услышала, как кричит Федя:

– Нина! Нина!

Но Нина ничего не слышала. Она часто и громко дышала, и кричала так громко, что ее легкие грозили разорваться. Боль была такой сильной, словно все ее тело раздирало на части. Как же она хотела, чтобы это прекратилось, чтобы боль ушла! Все ее страхи словно обрели плоть, закружились по комнате. Страх родов, страх остаться в одиночестве, страх леса и проклятого медведя. Медведь разинул пасть в темноте, собираясь сожрать ее, и Нина закричала еще громче, будто криком могла отогнать его.

– Нина! – чья-то рука – склизкая, теплая сжала ее ладонь, и она вцепилась в нее ногтями.

– Мне так больно, так больно, – прорыдала она, выхватывая из мрака лицо Феди. Он был весь в крови, словно искупался в ней, но это ее не испугало. – Федя, Федя, помоги мне. Помоги!

– Поджигай дом! Пусть они сгорят вместе со всеми несчастьями!

Нина снова закричала – хрипло, надрывно, и в воздухе сгустился соленый запах, будто запахло морем. Она никогда не была на море – хотела, но так и не удалось. Она думала, что еще успеется. Она много чего думала.

– Нина, любимая, держись, давай, тужься… – на грани сознания трепыхался знакомый голос – Федин. Чья-то рука сжимала ее руку, пока Нина пыталась исторгнуть из себя живое существо.

В воздухе разлился запах костра, напомнивший ей о том, как Григорий и Катя прыгали через огонь вдвоем и ей сказали, что это скрепляет пары навсегда. Надо было прыгнуть вместе с Федей. Надо было любить его больше. Прощать ему больше. Костер согревал ее кожу, заставлял капельки пота высыхать, а ее сознание все больше уплывало от нее. Боль словно достигла максимальной точки и отступила, сжалившись.

Как же быстро все произошло.

Раздался чей-то тонкий крик, перекрывая все остальное. Незнакомый, совершенно отличный от всего, что Нина слышала в жизни. Все вокруг будто затихло, склонилось перед этим тонким криком, притаилось, позволяя крику разнестись вокруг, подняться к небу и сотрясти деревья этого проклятого леса. Жара лизнула красные щеки Нины, и она улыбнулась, увидев вдруг и эти деревья, и этот лес, и где-то там вдали словно был и силуэт медведя – огромного и пугающего хранителя, который требовал от своих верующих кровь в обмен на удачу. И даже он склонил голову, повинуясь крику этого незнакомца.

И в этот миг – самый последний, самый отчаянный – Нина поняла, что уже любит этого незнакомца, что он больше не незнакомец, что он плоть от ее плоти, что она хочет, чтобы он жил, и что любовь ее так велика, что выливается вместе с кровью, льется, просачивается сквозь простыню и постепенно остывает.

А потом все померкло.