Выли сирены, струйкой уходил в небо тающий дым пожара посреди леса. Машины громоздились на пятачке холма, и первые розовые лучи солнца высветили пепелище, оставшееся от дома. Уныло обвисли провода, и тлеющий в траве огонь подбирался к приборам на опушке, которые мертвенно, тихо стояли и смотрели на все вокруг, будто странные каменные изваяния.

Полицейские с мрачными лицами тихо переговаривались, капитан отдавал приказы, размахивая руками, а фельдшеры осторожно, медленно приближались к человеку, который сидел на бревне рядом с тем, что когда-то было входной дверью. Позади него крутились пожарные, пытаясь потушить пламя, что бушевало всю ночь.

Но человек ничего этого не замечал. С кровавой раной на голове, будто облитый красной краской, весь перемазанный в саже, он между тем нежно и ласково улыбался, баюкая что-то в своих руках и бормоча себе под нос. И эта улыбка казалась безумной на фоне всего, что творилось. Медики переглянулись, видимо, посчитав, что рассудок его помутился от горя, но когда они приблизились, то увидели, что в его руках был сверток из окровавленной простыни, из которого выглядывало крошечное грязное личико.

– Вася, Васенька, мы с тобой уедем, и все у нас будет хорошо… Мы будем хорошо жить, хорошо кушать… Ты будешь самым счастливым, самым здоровым и самым любимым ребенком… А мама скоро придет… Совсем скоро… Подожди немного, не плачь, Васенька, я ведь так тебя ждал… Как же я тебя ждал, ты не поверишь… Теперь у нас все будет замечательно…

По лицу человека текли слезы, но он их не замечал, продолжая ласково и безумно улыбаться, и слезы беззвучно падали на грязное личико безмолвного младенца.