Федя так и не узнал, что случилось той ночью. Он был в такой панике, когда нашел ее, что сначала это совсем вылетело у него из головы. А затем, когда он спросил ее, где она была, Нина запнулась и перестала рыдать. Она залпом выпила кружку чая и сказала, что заблудилась в лесу.

– Зачем ты вообще пошла на ночь глядя в лес? – пожурил ее он, но сильно ругать не стал, видя, как она испугалась.

Он обработал ее царапины, сделал ей еще одну кружку чая и оставался рядом, пока она не уснула. Глядя, как Нина калачиком свернулась под одеялом, крепко держа его за руку, Федя понял, что больше не злится. Он был расстроен, испуган, но не зол. Она совершила такой безрассудный поступок, но так доверчиво прижималась к нему, что он просто не мог наорать на беременную глупую жену.

Но он был так напуган, что не спал всю ночь. Когда Нина открыла глаза, он принес ей кружку чая и спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Нина погладила живот и вздохнула:

– Нормально. Только сильно испугалась вчера.

– Я тоже, – кивнул Федя. Он немного помолчал и добавил: – Тогда не ходи на похороны.

– Похороны? – она подняла недоуменные глаза, будто впервые слышала.

– Того мужчины, что загрыз медведь, – пояснил Федя. – Сегодня панихида.

– А, Саши, – что-то мрачное промелькнуло на ее лице, и она плотнее завернулась в одеяло. – Да, я не пойду. Нехорошо себя чувствую, подташнивает. И ногу подвернула в лесу.

– Конечно, – Федя поднялся и принялся рыться в шкафу в поисках чего-то, что могло бы подойти на похороны. Наконец он выудил серую в клеточку рубашку, оставшуюся от предыдущего жильца: самое темное, что было в шкафу. – Думаешь, подойдет?

– Да какая разница, – махнула рукой Нина. – И без того понятно, что ты не готовился идти в этой деревне на похороны, – она обхватила себя руками и задрожала.

Федя посчитал, что это имеет смысл. Он облачился в рубашку, застегнул ее под горло и повернулся к Нине:

– Нормально?

Она лежала на боку, разглядывая его. Под ее глазами залегли темные тени, а на щеке виднелся свежий порез. Нина казалась несчастной и слабой.

– Нормально, – прошелестела она, укутываясь с головой, хотя в комнате стояла жара. – Возвращайся побыстрее.

Федя, конечно, знал, что нельзя радоваться ее несчастью, но то, как она полагалась на него сейчас… его, безусловно, радовало. Он наклонился, поцеловал ее в лоб и со словами «Скоро вернусь» вышел из дома.

На подступах к церкви уже собирались люди – черная толпа с черными макушками. Кто-то плакал, матери держали детей за руки, чтобы те не бегали. Казалось, что на похороны собралась вся деревня. В своей серой рубашке он против воли выделялся и потому замедлил шаг, когда на него стали бросать взгляды.

Он подождал, пока все набьются в церковь, и зашел сам, вставая в задних рядах. Он вытянул шею и увидел посреди маленькой церкви открытый гроб. Около него стояли Лиза, жена Саши, двое их детей – мальчик лет двенадцати и девочка постарше, шумно шмыгающая носом. У Лизы был отрешенный вид, словно она не здесь и не сейчас. Ее за локоть поддерживала какая-то пожилая женщина, а с другого боку стояла Катя. Григорий темной скалой замер позади нее. Когда Федя посмотрел на него, тот перехватил его взгляд, но не улыбнулся, а лишь нахмурился и прищурился. Федя впервые видел у него такое недружелюбное выражение лица. В черном костюме не по фигуре Григорий словно вытягивал свет из и без того мрачной церквушки.

Священника нигде не было видно. Свечи трепетали, не в силах разогнать мрачную атмосферу. Никто не говорил, не шушукался, стояло скорбное мертвое молчание, и в нем Феде стало особенно не по себе. Он почему-то вспомнил, как хоронили бабушку, когда он был совсем ребенком – как громко и ярко это было, как все кричали и рыдали, как играли в карты всю ночь. Никаких церквей, крестов и тишины. Он и не подозревал, что христианские похороны такие тихие.

Наконец дверца сбоку открылась, и молчание будто стало еще тише, когда из-за нее, держась за костыль, неловко выбрался отец Петр в рясе. Попадья подошла ближе, помогая ему спуститься по ступенькам. Он подковылял к гробу с Библией в руках и спросил:

– Готовы начинать?

Лиза всхлипнула, и женщина рядом утешительно похлопала ее по плечу.

– Начинайте, – сказала Катя за нее.

Отец Петр подошел чуть ближе и замер, опершись на костыль. Он начал нараспев читать панихиду, и Федю будто укачивало на волнах его мерного голоса. Он смотрел, как колеблется пламя свечи, и думал о том, как внезапно может оборваться жизнь. И за что? Панихида все длилась и длилась, иногда кто-то подхватывал слова священника, а Федя целиком погрузился в речитатив, и мысли его уплыли далеко-далеко.

– Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему Александру, и сотвори ему вечную память, – проговорил отец Петр, и остальные подхватили:

– Вечная память. Вечная память. Вечная память.

На этом моменте Федя наконец очнулся. Люди зашевелились, и он понял, что скорее всего служба закончена.

– Можете попрощаться с покойным, – сказал отец Петр и отступил назад, подволакивая ногу.

Со своего далекого места Федя видел, как Лиза робко шагнула к гробу и наклонилась, исчезая за толпой. Затем она взвыла:

– На кого ж ты нас оставил! Сашенька! – И легла на гроб, будто у нее подкосились ноги.

Пожилая женщина дернула ее назад, заставляя встать, и Катя придержала Лизу. Старуха подтолкнула вперед детей.

– Идите, с папкой попрощайтесь, – сказала она. – Руку поцелуй.

Испуганный заплаканный мальчик наклонился и покорно подчинился приказу. Девочка же выпрямила спину и зло посмотрела на старуху, но та посмотрела на нее еще злее. Она тоже наклонилась, отдала покойному дань уважения и отошла. Григорий шагнул вперед. Федя вытянул шею, наблюдая, как он что-то достает из карманов.

– Не положено, – вдруг сказал отец Петр, и копошения резко прекратились.

Все замерли, глядя на Григория, который возвышался посреди маленькой церкви.

– Это наш обычай, – с нажимом сказал тот, мрачно глядя на священника. Но тот не испугался, хотя Федя на его месте уже давно бы сдался.

– Это не по-христиански. Хоть в последний путь его надо проводить, как положено, – твердо сказал он.

– Лиза? – Григорий повернулся к жене покойного и поднял руку. Федя увидел, как в ней что-то блеснуло. Что-то, похожее на монеты.

Женщина всхлипнула и посмотрела на Катю, и та еле заметно кивнула.

– Пусть, – выдавила Лиза, вытирая глаза. – Пусть, он же… Он же… – Она захлебнулась слезами, и старуха протянула ей платок.

Отец Петр нахмурился, но ничего не мог возразить. Он мрачно махнул рукой. Феде стало любопытно, о чем речь. Он подошел чуть ближе и увидел, как Григорий аккуратно кладет большие блестящие монеты на глаза покойному. Лицо того не смогли исправить даже в ритуальной службе, и один глаз запал, а монета лежала неровно. Но они плотно закрыли ему глаза, а потом Григорий наклонился и что-то шепнул ему на ухо. После этого он отступил, и его взгляд пересекся с отцом Петром. Григорий еле заметно улыбнулся. Эта насмешка – тонкая, тут же исчезнувшая – заставила священника затрястись от ярости.

К гробу потянулись люди, которые прощались с Сашей. Федя не стал подходить – в конце концов, они совсем не были знакомы, и ему тут особо не рады. Когда все, кто хотел, отдали дань уважения, гроб закрыли, и Григорий махнул рукой. Трое крепких мужчин выступили из толпы. Вчетвером они водрузили гроб на плечи, и Катя побежала к дверям, распахивая их.

– Горе пастырям, которые губят и разгоняют овец паствы Моей, говорит Господь [15], – вдруг проговорил молчащий до сих пор отец Петр. – Но не думай остаться безнаказанным ты, дерзнувший противоборствовать Богу [16].

Григорий, держащий гроб, обернулся.

– Грехи некоторых людей явны и прямо ведут к осуждению, а некоторых открываются впоследствии [17], – продолжил священник. – Кто делает грех, тот от диавола, потому что сначала диавол согрешил [18], – он медленно поднял палец и указал на мужчину, стоявшего на пороге. – Отрезвитесь, как должно, и не грешите, ибо, к стыду вашему, скажу, некоторые из вас не знают Бога [19]. Я знаю, что вы задумали. Очнитесь, люди, пока не поздно. Отвергните диавола – этого диавола!

Свет лился с той стороны, и казалось, что Григорий купается в солнце, будто святой. А оттого Федю пробрала дрожь, когда тот медленно, злобно ухмыльнулся.

– Не порть похорон, поп. Знай свое место. Твоя роль уже сыграна, – хмыкнул он.

Он сорвал крест с груди и бросил его на каменный пол к ногам отца Петра. Глухой звон показался Феде оглушительным. Затем Григорий подал знак остальным. Они вышли из церкви, и свет поглотил их. Остальные, нервно оглядываясь на взбешенного священника, потянулись за ним. Кто-то кланялся, кто-то крестился, но большинство выходили молча, не встречаясь с отцом Петром глазами. Под конец в церкви остались только семья попа и Федя.

Он медленно подошел к отцу Петру. Тот стоял, уставившись в пол, одинокий и усталый. Гипс белел под рясой, а костыль добавлял ему лет.

– Доброе утро, – поздоровался Федя.

Поп вздрогнул, отвлеченный от своих мыслей, и поднял голову.

– А, это вы, – он слабо улыбнулся, но затем улыбка увяла. – Как вы?

– Нормально, – пожал плечами Федя. – А вы? Как ваша нога?

– Все хорошо, – отец Петр снова попытался улыбнуться, но не смог.

Он замялся, разглядывая Федю, но ничего не говорил. Тот наклонился и поднял крестик, а затем протянул его попу. Тот рассеянно забрал его и сжал в руках. В церковь зашла попадья с выводком детей – Варвара казалась утомленной и будто простуженной. Она медленно приблизилась к ним, и когда отец Петр наконец открыл рот, прервала его:

– Петруша, пора.

Он перевел на нее скорбный взгляд. Федя тоже посмотрел на Варвару, и та улыбнулась.

– Мы уезжаем на несколько дней в город. У Петруши нога побаливает, надо провериться, да и надоело все в деревне сидеть, надо немного и развеяться, – быстро проговорила она, хотя Федя ничего не спрашивал.

Он кивнул в ответ:

– Хорошей поездки. Мы вот с Ниной тоже уже скоро поедем. Осталось не так много до конца моей вахты.

– Осталось не так… ах, вахта, верно, – Варвара поджала губы и повернулась к отцу Петру: – Пошли-пошли, а то автобус уйдет. Ох, что за день такой, еще ничего не собрано, и такая спешка. Ай, пустяки. А вы, – она скользнула глазами по Феде и, пожевав губами, добавила: – Берегите себя.

После этого она пошла к выходу, суетливо подталкивая детей. Вдвоем с отцом Петром Федя вышел из церкви, и тот перекрестил его:

– Прощайте.

Федя не спеша побрел по дороге обратно к метеостанции. В деревне стояла мертвая тишина, видимо, все ушли на кладбище, но где оно, Федя понятия не имел. После панихиды у него осталось мерзкое чувство на душе, будто дурное предзнаменование, но он не мог понять, к чему это. Казалось, будто отец Петр не просто уезжает, а оставляет деревню, а Григорий как будто теперь имел в деревне еще большую власть.

От размышлений его оторвал топот ног за спиной. Федя обернулся и увидел, что к нему мчится Вадик. Мальчик затормозил перед ним, запыхавшись, и Федя спросил:

– Что такое?

– Я… я… – выдавил Вадик, пытаясь отдышаться. Его лицо покрылось красными пятнами от напряжения. – Уезжайте!

– Что? – Федя вскинул брови, глядя на мальчика. – О чем ты?

– Обряд провалился… – пробормотал он, – теперь точно провалился. Все скоро узнают. Уезжайте!

– Да не говори ты загадками, скажи прямо, – нахмурился Федя. – Какой обряд? Зачем нам уезжать? Как это связано?

– Я… – Вадик обернулся, глядя на дорогу, – я не могу сказать, я поклялся. Но вы уезжайте! Как можно скорее!..

С этими словами мальчишка сорвался с места и бросился назад, а Федя не успел даже открыть рот. На дороге вдалеке Федя увидел женскую фигуру, которая потрясала кулаком – это Варвара, видно, вышла искать сорванца. Когда Вадик подбежал к ней, фигура схватила его за ухо, и двое исчезли за поворотом. Федя застыл, ничего не понимая. Какое отношение обряд – вероятно, языческий, – имел к ним с Ниной?

Так и не сообразив, что к чему, он вдруг заметил дым на горизонте. Вдалеке, там, где, по всей видимости, была площадь, что-то горело. Горело так сильно, что столб дыма поднимался вертикально в безветрие. Он сделал шаг вперед, думая пойти проверить, раз уж все деревенские на похоронах – вдруг горел чей-то дом? Такое несчастье.

Он быстрым шагом устремился в сторону дыма, но когда оказался на площади, то обнаружил, что горит не дом, а тотем. Пламя, будто взявшееся из ниоткуда, пожирало дерево, и казалось, что в нем ревет медведь, распахнув оскалившуюся пасть. На фоне голубого прозрачного неба это смотрелось так сюрреалистично, что Федя невольно отступил назад.

– Не-е-ет! – чей-то громогласный крик заставил его резко обернуться.

На противоположном конце площади собирались люди, а впереди стоял Григорий, который истошно кричал, будто пламя пожирало его самого. Федя сделал еще шажок назад, но поздно: тот его заметил.

Мужчина перевел на него налитые кровью глаза и проревел:

– Ты! Что ты наделал?! Варк, великий Варк, прости нас!

– Нет, это не я… Это не… – пролепетал Федя, но Григорий уже бухнулся на колени в пыль и поднял руки вверх.

– Хранитель! – взревел он, и у Феди волосы встали дыбом. Позади мужчины деревенские с искаженными ужасом лицами попадали на колени и простерлись на земле.

Федя сделал еще шаг назад, затем еще, развернулся и бросился прочь, а в ушах его все стояли истошные крики Григория, и он видел налитые кровью дикие медвежьи глаза.