Феде наконец стало казаться, что все налаживается. Работа шла своим чередом, кругом царило спокойствие, и Нина наконец оттаяла и даже посоветовалась с ним насчет ребенка, а потом впервые за время приезда сюда дала до себя дотронуться. Теплая ночь наполнила Федю удовлетворением и счастьем. Он почти вприпрыжку ходил по участку, оглушенный радостью, и напевал себе под нос какую-то песенку.

– Здорово, сосед.

Федя резко обернулся, да так, что хрустнула шея.

– Привет, – радость, мгновение назад переполнявшая его, будто улетучилась при виде Григория с ружьем за спиной. – На охоту? – спросил он осторожно, глядя на черное дуло, целящееся в солнце.

После той «проповеди» у церкви Федя его не видел – и, честно говоря, не хотел видеть.

– Да.

Григорий казался пятном тьмы на фоне яркого утра. Да и лицо его было мрачным, осунувшимся. Черные блестящие глаза смотрели на Федю.

– Что-то случилось? – Федя тут же прикусил язык, не понимая, зачем вообще поддерживает с ним разговор.

– Сашка умер, – отозвался Григорий и вздохнул, потянувшись за пачкой сигарет.

Он закурил, а Федя нервно мялся с ноги на ногу, не зная, что говорить в таких случаях.

– Соболезную, – выдавил он.

Григорий коротко кивнул, выпуская в небо облако дыма, которое словно на миг заволокло от Феди солнце.

– Жалко мужика, семья у него хорошая, да и он сам добрый малый. Был. Одно из старейших семейств нашей деревни. Не уберег.

Федя хотел спросить, кто не уберег, но не стал. Он боялся, что опять услышит какую-нибудь загадочную чушь про медведя и культ. Григорий стоял, глядя на него, и Федя понял, что тот ожидает от него каких-то слов.

– В жизни никогда не угадаешь. Очень жалко Сашу, – Федя вздохнул, вспоминая улыбчивого мужика с седыми усами, которого видел в гостях у Григория и который назвал его «погодчиком». – Когда похороны?

– На третий день, то бишь в воскресенье. У нас тут, его привезут, – Григорий выпустил еще одно облако дыма и затушил бычок. – Вот ведь беда. То ли еще будет.

На этой мрачной ноте он поправил ружье и направился дальше в лес. Проходя мимо метеостанции, он обернулся на окна, и Федя прищурился. Но Григорий не остановился и вскоре скрылся за холмом. Федя выдохнул и с удивлением обнаружил, как вместе с тем расслабились его напряженные плечи, а живот перестало скручивать. Он потер его ладонью, поправил очки и занялся делом, выбросив из головы встречу с Григорием. Хорошее настроение вскоре опять вернулось к нему, и он начал напевать себе под нос, а солнце ласкало его макушку.

* * *

День протекал плавно, мягко, как ему нравилось: суета дел, обед, суета дел, ужин. Казалось, что он мог бы жить так всю жизнь – от одного дела до другого. Федя всегда находил себе занятие, он не умел скучать. Возможно, именно поэтому Нина казалась ему неземным существом, кем-то с другой планеты. Он не понимал, как можно скучать, как можно ничего не делать, когда можно было изменить свою жизнь собственными руками.

Он поглядывал на жену, которая сегодня казалась умиротворенной и рассеянной. Когда он в последний раз выходил на улицу в магазин, она сидела у окна, и раскрытая книга лежала на ее коленях, но она будто забыла о ней. Нина завороженно смотрела на улицу, и Федя замер: у него перехватило дыхание от ее красоты. Как она была прекрасна сейчас, когда ее безмятежное лицо замерло, а платье повторяло мягкие изгибы тела, и солнце бросало блики на него сквозь занавеску. Она казалась ожившей статуей греческой богини.

Он подошел ближе, но почему-то ему не хотелось нарушать ее покой, и он отступил. Улыбнувшись самому себе, Федя вышел из дома и быстрым шагом направился прочь с холма. Он не замечал ни мальчишек, что поглядывали на него косо, ни пса, что залаял, когда он проходил мимо. Он пропустил мимо ушей недовольное ворчание тети Клавы и купил продуктов. Он вежливо поздоровался с местными, которые лишь фыркнули и бросили ему вслед «желтомордый». Он казался блаженным, который не замечает ничего вокруг, потому что собственное счастье оставляет его в неведении, заставляя закрывать глаза на все вокруг. Что ему нелюбовь этих жителей Солнечного, когда у него такая прекрасная жена? Что ему тычки мальчишек, когда скоро у него самого будет сын? Или дочь – мягкая девочка, которой он будет покупать платья и бантики, которой станет заплетать волосы, которую будет нежно качать на руках.

Федя улыбался сам себе, помахивая пакетом в руке. Он поднялся на холм и огляделся. Все вокруг дышало той же благодатью, что была у него на душе. Он вдохнул полной грудью, и нос защекотал аромат трав и жженых дров. Федя улыбнулся темнеющему небу, прощаясь с солнцем до завтра. Еще две недели, и они уедут отсюда в родной город. У него уже был план: завтра он позвонит матери и попросит подыскать им квартирку недалеко от больницы, на первое время. Затем он устроится на работу, а Нина будет отдыхать после родов. И все у них будет хорошо, все у них наладится.

– Нина! Я купил вкусное печенье, свежее, – крикнул он, заходя в дом. Он стянул обувь и всунул ноги в тапки. – Нина, будешь пить чай?

Федя, напевая себе под нос, прошел на кухню и поставил чайник. Он обернулся, оглядывая гостиную, но в кресле у окна никого не было. Он ударил себя по губам, оставил кружки на столе и на цыпочках подошел к спальне. Скрип старой двери показался ему зловещим, когда Федя заглянул внутрь со словами:

– Дорогая, ты спишь…

Федя распахнул дверь. В спальне было пусто. Он нахмурился, потом вышел в гостиную и снова огляделся. Почти бегом он устремился в кабинет, но и там Нины не было. В предбаннике он споткнулся о сапоги и прямо в тапках выбежал на крыльцо. Вокруг шумели кузнечики, и последние лучи солнца лизали макушки деревьев. Федя обежал дом по мокрой от росы траве.

– Нина!

Никто не отвечал. На площадке с приборами, за домом, в туалете, на вершине холма – ее нигде не было.

– Нина! – закричал Федя, и солнце скрылось, сворачивая его нутро в тугой клубок кошмаров. – Нина!

* * *

Нина шла через лес, осторожно переступая через корни. На ее плечах была старая шаль, найденная на метеостанции, а над головой шумели листья. Впереди шел Григорий. Его фигура казалась еще больше из-за огромной шкуры медведя, наброшенной на плечи.

Нина и сама не понимала, что здесь делает. Весь день она пребывала в оцепенении. Она даже не заметила, как Федя ушел. Но когда стали сгущаться сумерки, в окно кто-то постучал. Она отняла глаза от книги и чуть не завизжала – в окно смотрелся огромный черный медведь.

Несколько секунд прошло, прежде чем беспокойное сердце Нины усмирилось и она осознала, что это не медведь – а человек в медвежьей шкуре. Григорий выпрямился, и пасть легла на его голову. Он беззвучно рассмеялся за окном, словно радуясь, что ему удалось напугать Нину.

Она толкнула створки старого окна и строго спросила:

– Зачем вы меня пугаете? – Она разглядывала мертвые глаза медведя и жесткий гладкий мех.

– Извиняй, – хмыкнул Григорий. – Хотел пошутить, потому что ты не отзывалась. А Федя где?

Медведь заглянул в комнату, осмотрелся. Нина тоже оглянулась и нахмурилась. Она смутно вспомнила, что, кажется, слышала хлопок двери. Наверное, он вышел в магазин. Здесь все равно больше некуда было ходить.

– Ну что, идешь? – не дожидаясь ответа, спросил Григорий.

– Куда? – Нина вскинула брови, крепче сжимая книгу руками.

Без Феди наедине с Григорием, пусть даже тот и стоял за окном, ей становилось неуютно.

– В лес, – сказал тот, поглаживая мех медведя. – Мы хотим почтить память Саши перед похоронами.

Нина вспомнила, как Федя рассказывал ей про смерть того мужчины, которого загрыз медведь. А теперь медведь лежал на плечах Григория, но того это словно не коробило. Как будто не такой же зверь был виновником смерти его друга. Нину передернуло.

– Нет, спасибо, – она подняла книгу, снова углубляясь в чтение.

– Без тебя никак, – сказал Григорий, постукивая пальцами по подоконнику.

– Почему? – спросила она с легкой толикой любопытства.

– По правилам нужна женщина, чтобы умиротворить душу и отпустить. И женщина не из деревни, – пояснил он, когда Нина открыла рот. Она захлопнула его. – Обычно в таких случаях мы приглашаем кого-то из города, но сейчас времени нет.

Это заставило Нину задуматься. Нет ничего плохого в том, чтобы помочь душе упокоиться – пусть она и не верила во все это. И нет ничего плохого в том, чтобы сделать доброе дело. Особенно теперь, когда вся деревня относилась к ним недружелюбно. Нине, конечно, было плевать, но вот Федя, она видела, переживал. Он знал, что такое неприязнь людей, но никак не мог привыкнуть. Всегда пытался стать своим, затесаться в компанию, найти свое место, но у него никогда не получалось. А Солнечное ему нравилось.

Григорий не торопил ее, неподвижно стоя за окном.

– Это на час, не больше, – наконец произнес он. – Я провожу и приведу тебя обратно. Для нас – для меня – это правда важно.

Нина с сомнением посмотрела на темнеющий горизонт.

– Лучше подождать Федю и пойти с ним, – сказала она.

– Нет, ему нельзя, – отрезал Григорий, и, когда Нина подняла на него взгляд, он хмыкнул. – Он уж слишком чужой. И лишний мужик нам не нужен.

– Но я тоже ни во что подобное не верю, – произнесла она.

– Это неважно. Главное присутствие, – увещевал ее Григорий. Нина смотрела в его темные глаза и чувствовала, как ее уверенность тает, как постепенно она проваливается в этот омут, будто барахтается в паучьих сетях. Григорий моргнул, и морок пропал. Он добродушно улыбнулся, словно пряча когти. – Ну что, пойдешь? Я не настаиваю.

Но он настаивал. По его лицу, по голосу и позе становилось ясно, что он очень хочет, чтобы Нина пошла. Она прикусила губу, оглядывая комнату.

Сегодня у них с Федей все было так хорошо. А потом пришел этот человек и снова разрушил иллюзию, что она построила. Черная шкура на его плечах притягивала взгляд, и Нину кольнуло любопытство – как же выглядят их пресловутые обряды? Что вообще делают эти идолопоклонники?

– Хорошо, – выдохнула она, тяжело поднимаясь из кресла.

Она осмотрелась в поисках бумаги, чтобы написать Феде записку, но ничего не было.

– Только быстрее, – поторопил ее Григорий. – Час близится.

Нина махнула ему рукой и прошла в кабинет. Она вырвала из тетради лист и написала, что пошла погулять. Рука застыла над бумагой, и Нина поставила точку. Не стоит ему знать, с кем она пошла гулять.

Она закуталась в шаль и вышла на вечернюю поляну в резиновых сапогах. Прохлада дыхнула ей в лицо, и Нина поежилась. Из-за угла вышел огромный черный медведь, и Григорий протянул ей руку с улыбкой. Сомнения в ее сердце усилились, но он сказал:

– Спасибо тебе заранее за помощь.

И вот так она оказалась в лесу. Ее самолюбие щекотал тот факт, что она делала Григорию одолжение, что это не он, а она сейчас была в своем праве, и что она могла сделать что-то хорошее для деревни и их с Федей положения.

Однако ветви деревьев вокруг становились все плотнее, а небо над головой – темнее. В лесу было мрачно, и только звук их шагов нарушал тишину. Где-то вдалеке заухала сова, и Нина повернулась в ту сторону. Она все больше и больше сожалела, что поддалась на эту провокацию. Она же не мать Тереза, зачем она пошла в лес с едва знакомым мужчиной? Дура. Идиотка.

Словно услышав ее мысли, Григорий обернулся, и его губы расплылись в добродушной улыбке:

– Не бойся, скоро придем. Лес добр к тем, кто не причиняет ему зла.

Нина не знала, причиняла ли она когда-нибудь зло лесу, но ее беспокойство чуть уменьшилось. Безрассудство, спрятанное в ее крови, заставляло ее и дальше переставлять ноги, выискивая места между корягами. Вокруг виднелось множество упавших деревьев, и Григорий, проследив за ее взглядом, сказал:

– Как печально, что деревья обречены еще много лет смотреть на трупы своих товарищей. Должно быть, они страдают.

Нина споткнулась, и Григорий придержал ее за руку. Мысль о том, что они окружены трупами – пусть и телами деревьев – заставила ее кожу покрыться мурашками.

– Осторожнее, – ласково сказал он, погладив ее по плечу.

Эта ласковость вдруг показалась Нине пугающей, но он уже отвернулся и продолжил путь. Нина резко обернулась, но тропа исчезала за спиной, словно ее поглощал лес. Зачем, зачем, зачем она пошла с ним в лес?

Но вот в миг наивысшего раскаяния впереди она увидела огни. Это горел костер, и она заметила тени людей. Они с Григорием вышли на поляну, и он придержал ее за руку, помогая перебраться через упавшее бревно. Нина огляделась: поляна была ей незнакома, здесь по кругу стояли столбы, похожие на те, что были у ручья, а посреди ярко пылал костер. Люди – человек пять – все в черном, с масками животных на лицах. Маски в неровном свете казались живыми, скалясь на Нину. Они как один уставились на нее, и за масками она могла разглядеть их черные глаза. Она инстинктивно положила руки на живот, оберегая его.

– Наконец-то, – произнес кто-то рядом низким голосом. – Мы уже заждались. Все готово, – этот человек махнул рукой, и Нина только сейчас заметила грубо сколоченный стол, на котором громоздились какие-то предметы.

– Тогда начнем, – Григорий подвел Нину к столу и сказал: – Мы будем провожать душу, и тебе нужно повторять за мной.

Та согласно кивнула, потому что ничего другого ей не оставалось. Она видела, как люди собрались вокруг костра, а Григорий набросил медвежью пасть на макушку и опустил голову. Теперь он походил на огромного черного медведя. Он повернулся к собравшимся:

– Братья, сегодня мы провожаем за грань нашего друга и брата Александра Родомилова, – он возвел руки к небу и воскликнул: – Душа чистая, душа светлая, приди же, дабы мы могли отпустить тебя!

Нина осторожно повернула голову, но все было тихо. Только костер потрескивал. Григорий снова вскинул руки и заговорил громче:

– Душа чистая, душа светлая, великий Варк, помоги ей перебраться на тот свет! Помоги, о, хранитель! Убиенную душу Александра меняем мы на душу чистую, душу светлую!

Порыв ветра зашевелил макушки темных деревьев за пределами круга, и Нина поежилась. Григорий повернулся к ней, беря со стола лист:

– Читай, только медленно, не торопись, – он вложил бумагу в ее ладони, и Нина приблизила ее к глазам. Там был какой-то текст, похожий на песню. Значит, в этом ее роль? – Это причитания, что должна читать женщина, – шепнул Григорий.

Нина кивнула и повернула лист к огню, чтобы лучше видеть.

продекламировала она.

Сначала она запиналась, но потом освоилась. Григорий махнул рукой, показывая ей сделать паузу.

– Мы провожаем душу, о великий Варк, под твою защиту могучую, да поможет душе рядом с тобой то, что радовало ее при жизни! – С этими словами он взял со стола предмет одежды и махнул Нине рукой, приказывая продолжать читать. Ей даже стало интересно, и страх перед ночным лесом почти прошел.

Григорий бросил одежду в огонь, и пламя поглотило ее, затрещав с новой силой. Нина поняла, что это, должно быть, вещи Саши, и язычники сжигали их, чтобы отправить на тот свет. Другие люди тоже шагнули вперед, беря по предмету со стола.

– Уходи, душа свободная, освободись от мук земных! – крикнул Григорий, и Нина поняла, что ошиблась.

Они сжигали вещи, чтобы освободить душу. Другие члены обряда стали бросать вещи в огонь, повторяя за Григорием, а тот дал ей знак читать дальше.

Нина повысила голос:

– Прими же эту душу, о великий Варк! – взревел Григорий, бросая в огонь монеты. Те ярко заблестели в пламени, а Нина все продолжала:

Люди вокруг начали тихо напевать под нос в такт ее чтению. Это воодушевило Нину, и она даже начала получать странное удовольствие от этого языческого обряда.

– О великий Варк, прими нашу жертву, не гневайся! – воскликнул Григорий, когда она сделала паузу. – Прими эту душу в знак нашего уважения да почитания!

Нина перевернула лист, обнаружив на обратной стороне еще текст. Она подняла глаза на Григория, и тот кивнул:

Эти стихи показались Нине отличными от предыдущих. Какой батюшка? Быть может, это обряд очищения души?

– Поклонись, – сказал Григорий, прерывая ее мысли. Он повернулся к ней, и Нина недоуменно нахмурилась. – Пожалуйста, Нина.

Нина склонила голову в полупоклоне.

– Читай дальше, – скомандовал Григорий. – Сейчас самое главное, медленно и внимательно.

Нина огляделась: они стояли в кругу столбов и людей, и те что-то заунывно напевали. На столе почти не осталось вещей, кроме одного предмета, но его почему-то не сжигали. Она поднесла лист к глазам и прочитала:

Нина вдохнула, дочитав текст, и Григорий воскликнул:

– Прими, о великий Варк, подарок наш! Обогрей да приюти душу, помогати нашей деревне, помогати верным слугам твоим, верни благословение свое на нас, верни взор свой, о великий Варк!

Он вдруг резво схватил ткань со стола и накинул Нине на голову. Она испуганно замерла. Ткань была тонкой, узорчатой, красного цвета, и сквозь нее просвечивала поляна, утопая в кровавом цвете.

– Приди же за душой, да одной в подарок, о великий Варк!

– Приди же, приди же! – воскликнули остальные, и Нине вдруг стало не по себе.

Снова поднялся ветер, и пламя поднялось выше ее самой, и в этом пламени она видела, как блестят черные глаза на шкуре медведя.

Нина потрогала ткань, и ей вдруг пришла безумная мысль: что это не похоже на проводы души. Это больше похоже… на свадьбу. Григорий опустил голову и расплылся в улыбке, которая в этом свете показалась Нине источавшей злобу и дикость.

– Забери свою невесту, о великий Варк, – проговорил он, глядя на Нину. Их глаза встретились, и Нина сорвалась с места.

Никто не пытался ее остановить, когда она вылетела из круга и бросилась к деревьям. Красная ткань трепетала на ее лице, а позади слышался дикий смех Григория, который заставлял все ее существо сжиматься от ужаса. Придерживая живот, она бежала вперед, спотыкаясь и царапаясь о деревья – только бы подальше отсюда, только бы вернуться! Невеста медведя – вот она кто, вот зачем ее позвали: этот язычник, этот проклятый человек хотел отдать ее медведю! Она не знала, что случилось бы, задержись она там, но и не хотела знать. Красная ткань застилала ей глаза, и она сбросила ее, дав упасть на коряги. Она бежала, пока не начала задыхаться, а в боку не закололо. Незнакомец в ее животе – такой родной по сравнению с этим лесом – недовольно зашевелился, и сердце Нины забилось. Она замерла, тяжело дыша и цепляясь за дерево рукой, чтобы не упасть. В глазах темнело, а кругом был только темный лес. И ничего больше.

Нина не знала, куда ей идти. Ужас забрался под платье, а без потерянной на бегу шали стало холодно. Нина всхлипнула, страшась всех тварей, что обитали в этом страшном лесу. Сзади кто-то завыл, и она в страхе бросилась вперед. Нет, нет. Она тут не погибнет. Она не станет жертвой. Она не может. Она обязана вернуться!

Но кругом была лишь тьма. Ничего – даже стволов деревьев, на которые она натыкалась, – не было видно. Нину пробрала истерика, рвущаяся из глубины. Огней тоже не было видно. Она потерялась. Одна в этом страшном лесу.

Нет, не одна. Кроме нее тут еще есть этот языческий медведь, которому ее продали без ее ведома, но с ее глупого согласия. Нина прижалась к дереву, всхлипывая. Размазывая холодные слезы по щекам, она осела на землю, обнимая живот и баюкая ребенка. Тьма пожирала руки, ноги, подол платья. Она наверняка скоро пожрет и ее – и тогда от Нины не останется ничего, даже волоска. Может быть, сама эта тьма – это тот медведь, их дух-хранитель, которому беззаветно служит Григорий… Отчаяние затопило Нину, вырывая все остальные мысли из ее головы.

Смерть. Тьма. Боль под сердцем. Страх, сжимающий горло цепкими пальцами. Она свернулась под деревом, пытаясь защитить дитя, хотя казалось, что это бесполезно. Никто не придет, чтобы спасти ее, никто не знает, что она здесь, кроме Григория и его приспешников. И медведя.

Нина задрожала и зарыдала громче, обливая платье слезами. Все кончено, она доигралась. «Не будите спящего медведя», – сказал им староста, когда они только приехали, и теперь казалось, что это были пророческие слова. Она зря повелась на доброту Григория, зря позволила себя очаровать. И вот теперь она умрет одна в этом лесу. Замерзнет, или ее загрызет дикий зверь. Нет, она не одна. Нина обняла живот – она не была одна уже много месяцев. Как бы она хотела сейчас увидеть Федю…

– Нина! Нина! – раздался истошный крик где-то совсем рядом, и Нина, уже погрузившаяся в какое-то сонное оцепенение, резко вскинула голову.

Федя. Федечка. Нина вскочила на ноги и бросилась на крик. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что почти дошла до метеостанции, но будто злое колдовство помешало ей найти тропу. Впереди стояла тонкая знакомая фигура с фонарем. Нина на ватных ногах подбежала к ней и рухнула в родные объятья, отчаянно рыдая.