Несколько дней прошло в благодатной тишине: лишь пение птиц и шорох травы нарушали покой Нины. События того утра постепенно вымарывались, выбеливались из ее памяти, и Нина даже подумала, что все не так плохо.

В Солнечном было приятно. Оно полностью оправдывало свое название, и кроме той первой грозы, будто почудившейся Нине, больше погода не портилась.

Однако кое-что все-таки изменилось: на Нину стали бросать неприязненные взгляды. В основном это были женщины, те, что единогласно выступили на стороне Кати, и у берега реки только попадья звала ее к себе присесть на плед. Впрочем, Нину это не заботило. Ей и без того не хотелось общаться с этими грубыми деревенскими бабами, у которых лишь огород, готовка и дети на уме. Ничто из этого Нину не привлекало – напротив, отвращало сверх меры.

Потому она, гордо выпятив живот, ходила по деревне, ничего не боясь. Она почему-то была твердо уверена, что они не посмеют ее тронуть. Эти разговоры за спиной забавляли ее, хотя глубоко внутри свернулся мерзкий страх.

Страх окутал ее ребенка со всех сторон, как пузырь, когда она впервые встретила Катю у сельского магазина. Женщина застыла с плетеной корзинкой в руках, ее губы скривились.

– О, здрасьте! – воскликнул Мишка, подбегая к Нине. – А вы еще здесь?

– Сюда подошел! – рявкнула Катя. Мишка глянул на Нину и припустил к матери, цепляясь за ее юбку. – Я тебе что говорила? Не разговаривай с этой потаскухой.

Нина поджала губы и гордо подняла подбородок. Не ее вина, что эта женщина не может удержать мужа при себе. Она ничего не сделала.

Эту мысль Нина вывела за два дня сидения дома. Эту же мысль она навязала Феде, который угрюмо кивал в такт ее словам.

Это Григорий полез к ней, чужой жене, да к тому же беременной. Одному богу – или этому его треклятому медведю – известно, зачем ему это надо было. С того утра Григорий больше не приближался к ней.

Нина поудобнее перехватила пакет с продуктами и прошла мимо Кати. Она заметила, как взгляд той скользнул по животу, и Нина сделала небольшой крюк, обходя ее. Просто на всякий случай. Ей было даже немного жаль Катю – ведь это, наверное, такое горе – потерять ребенка.

Нина не могла ей посочувствовать: когда-то она мечтала, чтобы это случилось с ней самой. Потом мечтать стало слишком поздно. Поэтому страдания Кати были так же далеки от нее, как звезды.

– Мам, а почему ты так ее называешь? – услышала она за спиной.

– Не твое дело, просто не подходи к ней, – Катя, кажется, отвесила сыну подзатыльник, и направилась ко входу в магазин.

Нина собиралась спокойно вернуться домой, но в этот момент увидела впереди группу людей, что спускались с холма метеостанции.

– Мам-мам, там папа! Мам, смотри, дядя Саша… – крикнул Мишка позади и стремглав припустил к мужикам, которые как будто что-то тащили на брезенте. Четверо мужчин, все с черными дулами за спиной, мрачные жнецы смерти.

– Папа! – крикнул Мишка, промчавшись мимо Нины. Та машинально схватила его за плечо, останавливая. Мальчик рванулся, завопив: – Пусти!

Нина еще крепче сжала его плечо и перевела взгляд на Григория: брови нахмурены, зубы стиснуты, волосы растрепаны – и кровь на рубашке, кровь на штанах, кажется, даже на щеке был кровавый отпечаток. Крови было так много, словно его окатили из ведра. При его виде Нину волной захлестнул ужас, она обняла одной рукой живот, ручки пакета врезались в запястье.

– Гришка! – Нина услышала, как упала корзина, и Катя побежала к мужу, видимо, подумав, что он ранен.

Она задела Нину плечом, но та ничего не сказала, продолжая оторопело смотреть на Григория. Он поднял глаза, услышав крики, и выставил руку вперед.

– Беги вперед за Борисычем, вызывайте скорую. Мы отнесем его к площади.

Звук голоса Григория заставил и Нину прийти в себя. Она перевела взгляд на брезент между мужчинами, и ее затошнило. Она отступила назад, зажимая рот рукой. Страшно истерзанный человек лежал на ткани; рот раскрылся в немом крике. Взгляд Григория остановился на ней, мрачно сверкнули черные глаза.

– А вам лучше вернуться, – сказал он Нине. – Мишка, домой! – рявкнул он, и мальчик, вырвавшись из хватки Нины, бросился к повороту.

Четверо прошли мимо, и Нина шумно втянула воздух, пытаясь избавиться от тошноты, но запах крови был таким сильным, что ей стало только хуже. Она медленно побрела домой, стараясь не обращать внимания на красные пятнышки между галечными камнями, словно стеклышки на морском побережье, отшлифованные водой: блестящие, яркие и манящие поднять их.

Когда она зашла на метеостанцию, то зачем-то закрыла дверь на все замки и засов, а потом медленно прошла на кухню и принялась механически разбирать продукты, пытаясь выбросить из головы образ того, что видела.

– …на, Нина! Нина!

Она вдруг поняла, что Федя зовет ее. Нина обернулась, глядя на мужа в дверях кухни. Он с беспокойством смотрел на нее.

– Что с тобой? – спросил он. – Ты какая-то бледная… Дорогая!

Нина схватилась за рот, бросилась к раковине, и ее стошнило. Она слышала, как вокруг суетился Федя, как испуганно спрашивал, что с ней, нужна ли вода, но его голос звучал будто сквозь кровавую толщу – пелену, что накрыла ее глаза и уши, и наконец она потеряла сознание.

* * *

Нина открыла глаза, глядя на размытое лицо Феди. Она моргнула, и лицо обрело четкость: искаженное тревогой, с морщинками в уголках тонких глаз, и даже блики на очках тревожно подрагивали. Яркая мысль вспыхнула на задворках ее сознания: он тоже стареет. Годы ни к кому не были благосклонны, у самой себя она тоже находила морщины и седые волосы, но никогда не придавала им значения, будто это все ошибка, будто там, наверху, на нее случайно просыпали пепел жизни.

– Нина! Нина, слава богу! – Нина очнулась от мыслей и вспомнила, что случилось. Кровавая сцена снова всплыла перед глазами, и ей стало дурно. Федя помог ей сесть, аккуратно придерживая за плечи. Он поднес к ее губам стакан воды и заботливо спросил: – Ты как? Как себя чувствуешь? Сможешь посидеть, пока я сбегаю за Варварой Никитишной? Скорая уже едет.

– За кем? – Нина положила руку на живот, чувствуя, как толкается ребенок.

– Что? Болит? Где болит?! – Федя суматошно схватился за ее руки, испуганно поднимая глаза на лицо Нины и пытаясь понять, насколько ей плохо.

– Ничего не болит, – она вырвала руку из его хватки. – Просто толкается. Я в порядке.

Федя продолжал пристально на нее смотреть.

– Честно, – Нина похлопала себя по животу и приложила руку к щеке. Кожа была холодной, влажной от липкого пота страха. – Просто испугалась.

– Но скорая уже едет… – с сомнением протянул Федя, оглядывая ее с ног до головы. – Лучше все-таки я схожу за Варварой Никитишной…

Нина проглотила слова о том, что скорая приедет не к ней. У медиков сейчас будут совсем другие заботы. Она знала, что Федя не успокоится, пока хотя бы кто-нибудь не осмотрит ее и не подтвердит ее слова. Она устало махнула рукой и снова прилегла на кровать.

Федя потоптался, а затем развернулся и вышел. Она услышала, как хлопнула дверь, и перевернулась на бок, глядя в потолок. Низкие бревенчатые доски плотно прилегали друг к другу, и Нина обняла живот, думая о том, что вскоре прольется и ее кровь, и этот ребенок с алым потоком явится в мир. Совершенно небезопасный, страшный, кровавый мир.

* * *

Федя почти бегом спускался в деревню. Он промчался по главной дороге, направляясь к церкви мимо площади. Увидев у муниципалитета машину скорой помощи с мигалками, он обрадованно потрусил к ней.

– Вы так быстро приехали! – сказал он, опираясь на окошко. Водитель – мужчина с темной кожей и темными глазами – оторвался от сигареты и повернул к нему голову.

– Работа у нас такая, – низким тоном сказал он.

– Это замечательно. Моя жена ждет нас на холме. Могу я поехать с вами? Покажу путь.

Федя потянул за ручку, намереваясь забраться внутрь, но дверь не поддалась. Водитель со смесью удивления и любопытства уставился на него. Федя подергал ручку еще раз, но дверь не двигалась. Он с раздражением открыл рот, но тут фельдшер наконец заговорил:

– Куда?

– Как куда! На холм, к моей жене, – выпалил Федя.

Лицо водителя приняло еще более странное выражение.

– Зачем?

– Да в конце концов, врачи вы или нет! Я же вызвал вас из-за обморока жены, а вы еще и не туда приехали! – взорвался Федя.

Водитель стряхнул пепел, затушил сигарету и сложил ее в пепельницу. Только после этого он произнес:

– Товарищ, я понятия не имею, о чем вы говорите. Мы приехали по вызову к мужчине, которого подрал медведь. Врач уже внутри, – он указал на приоткрытую дверь.

Федя приподнялся на цыпочки, выглядывая через противоположное окошко. Из-за двери доносились смутные голоса.

– То есть к моей жене вы не сможете сейчас заехать? – спросил Федя.

Водитель пожал плечами:

– Думаю, нет. Но вы спросите у врача.

– А сколько у вас машин?

– Одна, – водитель посмотрел на медвежий тотем на площади. – Мало кто хочет сюда ездить.

Федя подавил рвущийся вопрос и зашел внутрь. Беспокойство за Нину переплеталось с растущей тревогой из-за слов водителя. Подрал медведь? Разве эти деревенские не верят, что медведь их защитник? Разве не весь их культ построен на том, что медведь – священное животное? Как же так получилось, что он кого-то задрал?

Он скользнул в синюю деревянную дверь, направившись на звук голосов. Говорили на повышенных тонах, слышался чей-то плач, и он различил голоса Григория и Ивана Борисовича. Федя прошел по темному коридору с облупившейся синей полосой, делившей коридор пополам.

– …Необходимо срочно везти его в больницу, возможно, потребуется переливание крови, – говорил кто-то, видимо, фельдшер. – Мы перевязали раны, но так он долго не протянет. Какая у него группа крови?

– Я… Я… – всхлипывала женщина.

– Лиза! – рявкнул Григорий. – Какая группа крови? Сосредоточься.

– Да откуда мне знать… он никогда энто не проверял… – прорыдала женщина.

– Катя, уведи ее. Уведи отсюда, мы сами все решим, – скомандовал Григорий, и дверь перед носом Феди вдруг распахнулась.

Он отпрыгнул от неожиданности и в пятне желтого света увидел Катю, которая поддерживала за плечи заплаканную женщину – та, кажется, была на грани обморока. Катя замерла, увидев его, но затем, ничего не сказав, прошла мимо, утешая, вероятно, жену раненого Саши.

Феде открылась комната: похоже, это был медпункт муниципалитета, но не использовавшийся. Шкафчики стояли полупустые, на окнах железные решетки. Федя увидел пятна крови на белом кафельном полу, гору окровавленных тряпок на железном столике и несколько мужиков, обступивших койку, на которой лежал человек. Федя сделал шажок вперед, и оба фельдшера в синей форме его заметили. Их укладки стояли открытыми, а на руках были окровавленные перчатки. Спиной к Феде застыл Григорий, который обернулся, заметив, что медики отвлеклись.

– Федя? – он приподнял брови, а затем опустил их. – Что ты здесь забыл?

– Я… я вызывал скорую, но, видимо, она здесь только одна, так что я пришел уточнить, не могли бы вы… – Федя сделал еще шаг вперед и застыл, когда ему открылось зрелище на койке: половина лица у мужчины отсутствовала, скрываясь за белыми бинтами, а грудь казалась меньше, будто впалой; вместо кисти теперь была кровавая культя. Федя отступил назад.

– Что могли? – спросил его один из фельдшеров, заставив очнуться от оцепенения.

– Моя беременная жена упала в обморок, и я хотел, чтобы ее осмотрел врач.

Врач – грузный мужчина лет пятидесяти, с жесткой щетиной и добрыми глазами за нависшими веками – нахмурился.

– Она пришла в себя? – спросил он.

– Да, – Федя с трудом оторвал взгляд от окровавленного тела. – Да, пришла.

– Тогда… – врач с сомнением переглянулся с фельдшером, а Григорий скрестил руки на груди, неотрывно смотря на бессознательного Сашу.

– Время уходит. Он может умереть, – отрезал Григорий. – Ничего с ней не будет. Она встретила нас, когда мы несли Сашу сюда. Наверное, просто перепугалась.

Медики снова переглянулись, и второй мужчина поджал губы.

– Пусть ее пока посмотрит Варвара, – подал голос еще один человек, которого Федя даже не заметил. Иван Борисович сидел на единственном стуле, смертельно бледный, будто это он здесь на грани обморока. – Все-таки у Нины большой срок. А вы отправляйтесь в больницу и обратно…

– Позвоните нам, если будет ухудшение, – наконец сказал врач, поворачиваясь к Феде.

Тот кивнул и отступил, чтобы фельдшеры могли вынести Сашу из комнаты. Остальные тоже потянулись на улицу. Иван Борисович хлопнул Федю по плечу.

– Бедняга, – вздохнул староста. Григорий рядом мрачно достал сигарету и прикурил. Медики погрузили мужчину в машину, попрощались и с мигалками помчались прочь, подняв облако пыли.

– Охотничья доля опасна, – снова вздохнул староста. – Давно у нас никто не ранился. Вот же горе, эх, какое горе… – качая головой и бормоча под нос, мужичок побрел внутрь своего муниципалитета.

– Медведь не любит раздоры, – вдруг сказал молчаливый Григорий. Федя повернул на него голову, и тот сплюнул на землю, втаптывая окурок в песок. – Хранитель снова ополчился на нас, что-то ему не нравится, – его темный пронзительный взгляд остановился на лице Феди, и тот подавил дрожь. – Что-то…

Григорий снова сплюнул, засунул руки в карманы и побрел прочь. Его могучая фигура казалась темным пятном на фоне яркого дня. Федя потоптался еще немного, а потом бегом бросился к дому попадьи.