– Я хочу уехать. Сейчас же, – заговорила Нина, когда Федя крепко запер засов на двери, а она приземлилась в кресло. – Я хочу убраться из этого проклятого места! Подальше от этих сумасшедших!

Нину трясло от пережитого, и она вцепилась в подлокотники потертого кресла, шаря глазами по комнате. Федя бросился на кухню, налил стакан воды и поднес ей. Но та не смотрела на воду, только на него.

– Федя?

Он сглотнул. Первоначальный гнев таял, растворялся в синих, больших и ярких глазах Нины, исчезал, сменяясь беспокойством за состояние ребенка.

– Тебе нельзя так волноваться, – пробормотал он, вставая. Ему хотелось уйти подальше, чтобы не разозлиться снова. Но стоило ему сделать шаг, как Нина вскрикнула:

– Федя!

– Мы не можем уехать! – взорвался он. Резкий тон заставил Нину захлопать глазами в неверии. Она нахмурилась, и он тут же извинился: – Прости. Я не должен был кричать на тебя. Но, дорогая, мы правда не можем сейчас уехать. До конца вахты еще две недели. Если мы уедем сейчас, то я ничего не получу. Ничего. Это прописано в договоре. Это…

Все слова снова начали таять в глазах Нины, которые будто впитывали их и становились такими же тусклыми, как и раньше. Она моргнула, и живость исчезла с ее лица, сменившись апатией.

– Да, верно, – сказала она, отворачиваясь. – Следи за тем, чтобы он не приближался к нам.

Она прошла через комнату и исчезла в спальне, закрыв дверь. Федя остался стоять, глядя на мертвый телевизор. «Он». А может быть, стоит не подпускать ее?

* * *

Нина заперлась в комнате и не выходила из дома весь день. Федя посмотрел на закрытую дверь и решил прогуляться, когда солнце стало клониться к закату. Он сказал ей об этом через дверь, ничего не услышал в ответ и просто ушел.

Обида, смешанная с виной, все еще клубилась в его животе. Он целый день думал о том, чья это вина, что умер нерожденный ребенок: Григория, Нины или же Кати? А вдруг и вовсе его – потому что это он привез Нину сюда. Но он не мог уехать. Не мог снова начинать все сначала. Но он должен был признать, что очередная попытка куда-то вписаться почти провалилась.

Федя привык к этому. Его семья тоже всегда везде была чужой. Фамилия Чу никуда не вписывалась. В детстве они много переезжали, а его отец – тоже кореец, тоже с узкими глазами – тоже пытался вписаться. Федя уже и не мог вспомнить, сколько школ он сменил и сколько прозвищ ему дали: «китаец», «узкоглазый», «чукча»… Он дрался, отстаивал свое право быть корейцем, ссорился, получал нагоняи, а потом ему стало все равно, и он потерял всякий интерес. Его это почти не трогало. Иногда у него случались вспышки гнева, но он хорошо их контролировал. Пока он рос, люди тоже взрослели и вели себя с ним вежливее. Но ему все равно не везло: не везло в учебе, не везло в работе.

Единственным лучиком удачи стала Нина, красавица Нина, самая популярная девушка на районе. Он считал, что вот оно, жизнь наконец удалась, наконец-то он получил что-то хорошее.

Пока не произошел тот «инцидент» на заводе. Федя никогда не думал, что ему можно завидовать, его унылой маленькой жизни, пока у него не появилась Нина. Он долго терпел, но оскорбления в свой адрес он мог стерпеть, а в адрес Нины – нет.

Он всего лишь разозлился. Просто толкнул того мужика. Однако позади оказался тот штырь, и мужик чудом выжил. А Федя потерял работу, получил условку и был вынужден скатиться снова на самое дно, чуть не потеряв Нину. Когда он узнал, что она беременна, то решил бороться за ребенка изо всех сил – не дать отнять у него еще и это.

Однако… однако…

Федя застыл посреди дороги, глядя на реку впереди. Оттуда доносилось тихое пение, и горели какие-то огоньки. Он замедлил шаг, почему-то подумав, что ему тут не место.

Федя замер за деревом, глядя на берег: там проглядывались фигуры, которые медленно шли по кругу, ведя хоровод. В центре на земле на коленях стоял человек со свечой в руках. Федя подслеповато прищурился и сделал осторожный шаг вперед, наконец различая песню:

Пели женщины: негромко, заунывно, и от этой песни у Феди волосы встали дыбом. Он осознал, что в центре хоровода сидит Катя. Кажется, он случайно набрел на местную странную погребальную церемонию. Он осторожно отступил, чтобы не помешать, и с ужасом наткнулся на кого-то. Федя резко обернулся и увидел Григория, который неотрывно смотрел на обряд.

Мужчина приложил палец к губам, но не выглядел сердитым, что Федя подсматривал.

Хор голосов стал громче, и Катя в центре поднялась. Женщины разошлись, пропуская ее. Катя сняла с руки венок, подошла к кромке реки и положила его на воду, а в центре установила свечу. Течение подхватило дар и понесло его вниз в дымку над рекой. Луна выглянула из облаков и высеребрила воду и тонкую фигуру женщины. Григорий вздохнул.

– Пойдем, – шепнул он, отходя назад.

Федя бросил последний взгляд на поникшую фигуру женщины и направился за ним. Григорий двигался абсолютно бесшумно, ступая, как зверь, по залитой луной тропе.

Когда они отошли достаточно далеко, Григорий достал сигарету и прикурил, выпуская дым в туманный воздух.

– Мой сын должен был стать первым после пятилетнего затишья, – его задумчивый голос разорвал тишину. – Я все для этого сделал. Но ничего не вышло. Заигрался я.

Эта внезапная откровенность выбила Федю из колеи, потому что он намеревался держаться от мужчины подальше и злиться, пережевывать свой гнев и ревность. Но он казался действительно уставшим в резком лунном свете, вырезающем черты его лица, будто ножом. Темные глаза блестели, глядя вдаль, на лес.

– Сделал что? – спросил Федя, чувствуя себя очень неуютно.

– Тотем, подношения, умасливания… – Григорий вздохнул. – Поссорился с попом. Он человек неплохой, но узколобый. Он не понимает, что мы здесь всегда жили по законам другой веры. И только тогда у нас все было хорошо. Мой отец тоже таким был. – Григорий повернулся к Феде, и что-то злое мелькнуло в его глазах. – Тоже не верил, пошел против медведя, и каков результат?

– Его убил медведь? – спросил Федя.

– Хозяин леса суров к тем, кто не верит в него, – Григорий внимательно смотрел на него, и от этого взгляда у Феди по спине побежали мурашки. Пауза затягивалась, и Федя отвел глаза. Григорий выдохнул дым и добавил: – Но к вам это не относится. Вы не местные. Ты отсюда уедешь и забудешь обо всем, что здесь происходило.

Федя смотрел, как луна выбеливает слабо колышущуюся траву.

– Хотя… – снова заговорил Григорий, оборачиваясь к реке. – Кто знает. Тут как удача повернет.

Григорий затушил бычок, положил его в пачку и пошел обратно. Федя немного постоял, глядя ему вслед, а затем, вздрогнув от охватившего его дурного предчувствия, поплелся обратно. Поля больше не казались сказочными, а, наоборот, наполненными какой-то злобой, и в далеком уханье совы ему чудилось что-то неживое.