Нина шла по ночной дороге, освещенной редкими фонарями. Она так долго шла в сторону поселка, из которого они приехали, будто хотела пешком добраться до дома. Потом, вспомнив, что дома у них больше нет, она застыла посреди полутьмы и невидящим взглядом уставилась в пустоту.

Верно, у них ничего не было. Больше не было.

Полгода назад у Феди случилась одна из этих его вспышек ярости. Он был из тех людей, что долго копят в себе гнев и однажды взрываются. Он никогда не злился на Нину, но другие… других он не любил.

Удивительно, откуда в этом худосочном теле бралось столько силы. Тогда Федя работал на заводе на станке и получал довольно неплохо по меркам их города. У них была квартирка, Нина все пыталась стать известной актрисой, флиртовала с низкорослыми толстыми мужиками, обещавшими дать ей главную роль в кино, а потом возвращалась домой и готовила для мужа, который усталый возвращался домой и всегда улыбался ей. Он совершенно ей не подходил, и Нина думала, что из-за этого он совершенно очарователен. Тогда ей было так мирно, так спокойно и так скучно. Но лишь теперь она поняла, что такое настоящая скука, граничащая с отчаянием.

Федя не подходил для работы на заводе. Он напоминал тщедушного ученого, которому впору носить белый халат и переставлять пробирки. Но с образованием метеоролога мало что можно было найти. Поэтому когда они поженились, он пошел на завод. Он говорил, что хочет детей и семью.

Нина смотрела, как глупый мотылек кружится вокруг фонаря, и вспоминала тот день, когда Федя пришел домой с бешеным взглядом и кровью на воротнике. А потом был суд, было его увольнение, ее истерики и слезы. Был день, когда она решительно собрала вещи и сказала, что подает на развод.

А потом узнала, что беременна. Он стоял под дверьми квартиры ее родителей на коленях. Он умолял ее не делать аборт. Сказал, что обеспечит ее и ребенка. Что они могут попробовать снова. Что они все вернут, как было. Что у них все получится, потому что он любит ее.

Нина не знала, почему согласилась. Возможно, она снова подумала, что он очарователен. И поверила ему.

Полгода он старался изо всех сил. Он был таким обходительным, вежливым, идеальным мужем. Когда срок стал большим, Нина с ужасом поняла, что совершила ошибку.

Сначала она злилась – на него и себя, – устраивала истерики и скандалы, угрожала уйти, но он все терпел. Она била посуду и выбрасывала его вещи из окон. Он терпел. Она жаловалась, что денег мало, что ей не хватает, что она боится рожать. Он успокаивал ее, дарил подарки, брался за любую работу, чтобы порадовать. Он даже взял на себя готовку и уборку.

Потом ей стало все равно. Нине казалось, что ее жизнь перестала ей принадлежать, что она какой-то инкубатор, и никакая забота, никакая нежность Феди не помогали избавиться от этого чувства. А затем пришла скука.

Теперь он еще и хотел остаться в этой глуши. Запереть ее в этом богом забытом крае.

Нина смотрела, как мотылек рухнул вниз, и поежилась. Ночь была теплой, но ей вдруг стало холодно. Она оглянулась, и тьма побежала по ее коже, проникая внутрь и даря чувство первобытного ужаса. Неудивительно, что древние люди, добыв однажды огонь, потом всегда поддерживали в нем жизнь. Лишь бы не остаться в темноте.

Словно назло, фонарь моргнул и погас. Покрывало ночи легло на плечи Нине, ослепив ее. Она задрожала.

Постепенно над головой засияли звезды, похожие на далекие фонари, освещающие ей путь. Но ее дорога шла не туда.

«Медвежий угол», – вспомнила она слова Григория и быстро зашагала обратно. В темноте она не могла разобрать дорогу, и все столбы, все повороты слились в одну нескончаемую тропу, ведущую неизвестно куда. Нине стало страшно. Она ускорила шаг и чуть не споткнулась, с трудом удержавшись на ногах. Наконец она увидела впереди фонарь и тяжело поспешила к нему, придерживая живот.

Это была не площадь. Каким-то образом она обошла тот поворот с высоким деревом и оказалась в центре деревни. Она обернулась, но позади была лишь ночь. Увидев закрытый магазин «Продукты», она с облегчением вздохнула. Эту дорогу она уже знала.

Нина пошла спокойнее, прислушиваясь к звукам. Где-то вдалеке, наверное, на площади, все еще шумел праздник, но его почти заглушал стрекот кузнечиков и уханье какой-то птицы. Дома навевали на Нину почти мертвое спокойствие – ощущение цивилизации. Она пожалела, что сбежала, что ушла одна. С Федей было бы спокойнее. Надо было вернуться с ним, не надо было закатывать эту истерику. В конце концов, не только он виноват, что она залетела. У каждого следствия есть причина. И он старался, правда старался.

Он был хорошим мужем. Что же до нее…

– Вот ты где, – раздался знакомый голос, и у фонаря впереди она увидела могучую фигуру.

Григорий шагнул вперед, подходя ближе. От него пахнуло жаром и сигаретами: смесью опасности и спокойствия.

– Федя уже с ума сошел от беспокойства. Тут вокруг болота, больше не гуляй ночью. Беречь себя надо ради ребенка, – проговорил он, прикуривая новую сигарету.

На земле она заметила несколько бычков, будто он ждал ее здесь.

Нина огляделась и поняла, что дошла до его дома. В окнах позади горел свет, и пес у ворот смирно лежал рядом.

– Чегось ты на него так напустилась? – спросил он, выдыхая дым.

Нина обняла себя руками.

– Он виноват, – коротко отозвалась она.

– Он же безобидный.

– Он… – Нина скривилась, – безобидный, да, но…

– Скучный? Не такого ты хотела, когда в детстве представляла свою жизнь? – хмыкнул Григорий, делая еще шаг ближе.

– Не… такого, – Нина поежилась от его близости. Он стоял всего в шаге от нее, и черные глаза блестели в свете фонаря. Тот же первобытный ужас, что охватил ее на лесной дороге, снова закопошился в сердце.

– Каждой твари по паре, – хохотнул Григорий и повернулся к своему дому. – Но ты смотри, ребеночка береги. Дети… это святое.

– Никогда бы не подумала, что ты можешь такое сказать, – резко отозвалась Нина. А потом замолчала, подумав, что это самое длинное предложение, что она ему сказала.

Он обернулся и прищурился.

– Почему? Я люблю детей. Без детей наша деревня вымрет. Народ разъезжается, люди мельчают: меньше любят, меньше живут, меньше размножаются, – он хмыкнул. – У нас в деревне уже пять лет не рождались дети.

Нина задумалась, какое это отношение имеет к ней. Никакого. Она не местная, она не будет «поднимать рождаемость» Солнечного.

– Нехорошо, – рассеянно произнесла она.

Григорий резко сделал шаг, оказываясь вплотную к ней. Его большие руки вдруг мягко – неестественно мягко – легли на ее большой живот.

– Нехорошо, ты правду сказала, – выдохнул он ей в ухо, и Нина задрожала. Жар пробежал по ее телу, от живота до шеи, разрумянил щеки. Тело покрылось мурашками. – Медведь гневается…

– Гриша! – пронзительный оклик со стороны дома заставил Нину отскочить в сторону.

Она чуть не оступилась, в висках застучало, жар отхлынул от живота в ноги. Она так резко обернулась, что у нее защемило шею, и в глазах потемнело.

Катя стояла у калитки, глядя на них.

– Да? – Григорий невозмутимо засунул руки в карманы спортивных штанов и направился к дому. – Потеряла меня?

– Спать пора.

Катя все смотрела на Нину, которой хотелось провалиться сквозь землю, а лучше оказаться как можно дальше отсюда. Неприязненный взгляд колол ее щеки и живот, и она все убеждала себя, что не сделала ничего плохого. Она ничего не сделала. Откуда ей было знать, что он подойдет? Это не она попросила его здесь ждать. Это не… полуночное свидание.

– Спокойной ночи, – бросил Григорий через плечо и увел жену внутрь.

Он закрыл калитку, оставляя Нину наедине на пустой дороге, будто ничего не случилось.

Так и есть, сказала себе Нина, когда заставила ноги двигаться снова. Ребенок пнул ее, и она поморщилась, но приняла это как наказание. Она тяжело принялась подниматься в горку, чувствуя, как колет бок и как бьется сердце – но не от подъема.

«Проклятый язычник», – подумала она, когда завидела наконец дом на вершине холма. Федя ждал ее на крыльце – он бросился ей навстречу, хватая под руку, что-то лепеча о том, как он виноват, как он испугался, как обыскал все вокруг, как ей нельзя сердиться, как не стоит гулять среди ночи. Нина слушала его, хмыкала в ответ и радовалась, что он рядом, что он такой предсказуемый и спокойный. Своего рода надежность, скрытая за панцирем слабости.

Лучше слабый и тихий муж, чем зверь, подумала она, ложась спать.

* * *

Нина спала долго, так долго, что ей перестали сниться сны, и в конце концов ее разбудил истошный крик. Она резко распахнула глаза, но ничего не услышала. Вокруг звенела только тишина, а вторая половина кровати была пустой.

Нина неуклюже села, чувствуя, как тянет живот, и провела по коже, будто успокаивая его. Не помогло. Ребенок с самого утра разбаловался, и Нина с ужасом подумала о том, что будет, когда он родится. Сможет ли она еще поспать вот так – до того момента, когда солнце уже поднялось на небо?

Эта мысль заставила ее вновь лечь, но голова уже не хотела отдыхать. Она вспоминала вчерашний вечер и то, какими разными были прикосновения и какой ужас она испытала, увидев глаза Кати. Она вспомнила его странные слова про медведя – вечно про медведя – про детей, про гнев. Почему он всегда говорил загадками? Он не казался человеком, который был бы способен на метафоры и уклончивые объяснения. Он выглядел, как типичный деревенский мужик: крепкий, прямолинейный и упертый. Наверное, как-то так Нина представляла себе мужиков.

Но было в нем что-то дикое, необузданное, видимо, связанное с той верой, которой он себя посвятил. Может быть, это и привлекало Нину. Она всегда тянулась к огню, как тот вчерашний мотылек, но в итоге выбрала безопасную лампочку.

Она слышала, как Федя тихо копошится за стеной, как хлопают двери. Умиротворение от этого звука бурлящей жизни поблизости заставило Нину снова закрыть глаза, забывая о Григории, о ночи, которая неизменно вернется.

А потом ее разбудили дикие вопли. На этот раз они уже были настоящими. Нина спустила ноги с кровати, прислушиваясь. Кто-то стучал, кто-то кричал, она слышала приглушенный голос Феди и еще каких-то людей. Женщин.

Нина поднялась, нервно натянула платье и вышла. Она пригладила волосы и застыла в дверях, глядя на толпу, ворвавшуюся в ее дом.

– Ты! Разлучница! Чтоб ты сдохла! – Катя с диким лицом, с взъерошенными волосами и запавшими глазами бросилась к ней с кулаками.

Федя тут же кинулся ей наперерез, хватая поперек туловища.

– Катя! Будь благоразумнее, успокойся, нельзя же так… – забормотал он.

Позади них стояли женщины, которых Нина не знала по именам, но уже видела.

– Мне – успокоиться?! Ты свою потаскуху приструни! Ты же мужик, а баба у тебя на других вешается! На Гришку моего! – взвыла Катя, барахтаясь в его руках. – На Гришку! Сука!

Нина отшатнулась. Никогда в жизни ее так не ругали, и никогда в жизни она не чувствовала себя такой виноватой. Она инстинктивно схватилась за живот, придумывая какие-то слова.

– Сука! Из-за тебя… из-за тебя! Все из-за тебя!

Катя будто потеряла силы, и из ее глаз брызнули злые слезы, исказившие ее круглое лицо. Крупные капли брызгали во все стороны, и женщины позади выступили вперед.

– Катенька, тебе нельзя так волноваться…

– Катюш, оставь ее, потаскуху…

– Бог ей свидетель, Катюш…

– А мне Бог не свидетель?! Куда смотрит?! – взревела она, откуда-то находя силы и дергаясь в руках Феди.

Тот покраснел от натуги и перевел испуганный взгляд на Нину.

– Я не… – пролепетала она, растеряв свою самоуверенность. Что она могла сказать? – Я ничего не сделала! – громко крикнула она. – Ты за своим мужем следи! За собой следи!

– Ах ты тварь! – глаза Кати налились кровью, и она плюнула в ее сторону. Плевок упал под ноги Нине. – Тварь, приехала… Мое дитятко! Мой сыночек… – Она ослабла и зарыдала, тыкая пальцем в живот Нины.

Нина оторопела, окончательно теряясь в происходящем. Судя по всему, Федя тоже был в растерянности, а вот женщины позади тоже принялись всхлипывать и бормотать под нос проклятья.

– Убийца… убийца, тварь, дрянь… Да чтоб ты сдохла со своим ублюдком… – рыдала Катя.

– Катя! – раздался громогласный рев, и все в доме обернулись к дверям.

В предбанник ворвался запыхавшийся Григорий. Впервые его лицо на памяти Нины потеряло краски и выглядело усталым. Он без лишних слов подошел к жене и подхватил ее на руки. Она забилась, пытаясь вырваться, истошно закричала и вцепилась зубами в его плечо. Мужчина не сопротивлялся, позволяя ей буйствовать. Он погладил ее по голове и посмотрел на Федю, который отступил к Нине, закрывая собой и сжимая кулаки.

– Простите, соседи, – сказал он извиняющимся тоном. – Не уследил.

Катя уже перестала биться и просто плакала на его плече, размазывая слезы и сопли по его рубашке.

– А вы, – он обернулся к женщинам, которые потупили глаза, – зачем отпустили? Кто разрешал?

– Гришка, так ведь… – те переглянулись с какой-то странной виной, непонятной Нине. – Так ведь сам понимаешь, в каком она состоянии…

– Потому и следовало ее остановить! – взревел он, заставив всех вздрогнуть. – Дуры!

Женщины опустили глаза в пол и отступили к дверям.

– Мы не хотели… Гришка, мы пойдем…

Под пристальным взглядом Григория они выскользнули из дома, не оглядываясь. Наконец в маленьком домике снова наступила тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Кати. Затем она вскрикнула и потеряла сознание, обмякнув на руках мужа.

– Я отнесу ее домой и приду объясниться, – сказал Григорий, поворачиваясь к выходу.

Нина сжала кулаки.

– Не надо. Не приходите больше.

– Это не ваша вина. У Кати ночью был выкидыш, – коротко сказал Григорий, скользнув по ним обоим взглядом. В нем больше не было добродушия, только дикость. Женщина, лежащая будто мертвая на его руках, придавала ему еще более страшный вид. – Она переволновалась и решила, что это все из-за… – Григорий не договорил и поморщился. – Женские глупости. Она успокоится, и все придет в норму.

Нина инстинктивно сжала руки на животе.

– Все равно больше не приходи, – сказал вдруг Федя. Нина посмотрела на него и увидела, как в его глазах за стеклами очков плещется ярость. Настоящая ярость, не прикрытая обычной вежливостью. – Нам проблемы не нужны.

Григорий поднял брови, мазнул взглядом по молчаливой, бледной Нине и кивнул:

– Бывайте, соседи.

Он вышел из дома с женой на руках, растворившись в ярком свете чудесного летнего утра.