– Сегодня день Петра и Февронии, – сказал Федя, глядя на желтый отрывной календарь на столе. – День покровителей супружества и верной любви.

– Замечательно, – ответила Нина самым равнодушным тоном.

– Можем прогуляться? – осторожно предложил он, разглядывая лицо Нины. Скривившись, Нина оторвалась от книги и уставилась на него:

– Тут ходить некуда.

– Можем по лесу прогуляться… А вечером, наверное, деревенские у столба соберутся, – Федя наблюдал, как из недовольного лицо Нины стало презрительным.

– Нет.

Федя замолчал, глядя в окно. Они сидели в соседних креслах, но удушающая тишина делала их такими далекими, как никогда в жизни.

– Я пройдусь, – решил Федя, поднимаясь.

Нина буркнула что-то в ответ.

Он собрался – медленно, давая ей шанс пойти с ним, пошумел в доме, складывая какие-то пожитки, – но она даже не встала его проводить. Только крикнула вслед:

– Купи молока!

Хлопок двери отгородил Федю от цепких душащих рук судьбы. Он вдохнул полной грудью и посмотрел на далекие деревья.

Он устал. Он понимал, что Нина беременна, что она быстро утомляется, что она уже не так его любит, что у них сложный период. Говорят, что кризис наступает после трех лет отношений, а они были женаты всего два года. Он до сих пор помнил, какой счастливой она казалась, когда он надел ей кольцо на палец, как искренне улыбалась и как ярко смотрела на него – и на мир. А теперь… теперь в ее глазах только скука, тоска и презрение.

Возможно, в этом виноват он сам. Ей пришлось последовать за ним в эту глушь, где нет ничего, что бы она любила: яркие платья, кафе, шум и гомон большого города. Она уступила ему, оставив ребенка, хотя он подвел ее. Она простила его за тот случай. Она… когда-то она точно любила его.

Федя зашагал по тропе в лес, но почти не видел, куда ступает. Он вспоминал о том, как впервые ее встретил: длинные волосы, ямочки на щеках, искрящийся смех. Тогда он завидовал сам себе – и все остальные завидовали ему – что она, Нина, выбрала его. Не ученого с соседнего факультета, не актера из ее труппы, а его, маленького метеоролога, приехавшего покорять большой город. Он до сих пор недоумевал, что она в нем нашла, ведь у него не было ни гроша за душой, паршивая работа не по специальности и заводская квартирка.

А потом были ссоры, слезы, проблемы, уговоры, увольнение. В миг самого большого отчаяния с ребенком на подходе, презиравшей его женой и ворохом долгов он, будто по волшебству, увидел эту вакансию – вахтовик-метеоролог, профессия, сошедшая со страниц исторических заметок. Словно из прошлого века. «Не бывает уже таких вахт», – сказал он сам себе, но позвонил от отчаяния. Удивительно, но его взяли.

Федя остановился под сенью деревьев, вдыхая пряный жаркий запах хвои. Ему здесь нравилось – нравилось Солнечное, нравился лес. Ему не нравились местные: какие-то угрюмые, суеверные, с впитавшейся в кожу странной нелюбовью к приезжим, множеством ритуалов и обрядов. Казалось, что вместе с работой он попал на пятьдесят лет назад в прошлое, в котором застряли деревенские жители.

И этот Григорий…

– …Батя мой сказал, что это действие защиты заканчивается, – внезапный голос заставил Федю вздрогнуть. Он прищурился, глядя вперед и различая за деревьями у ручья что-то красное.

– Всего за год? Да не может быть, – отозвался кто-то еще. Голоса были детскими, мальчишескими.

– Как не может? Может! Батя говорит, что до этого его батя все испортил, а потом наладилось… Дед наш, то бишь…

Федя думал подойти, но когда услышал эти слова, замер. Будто лесной зверь, он притаился за деревьями, навострив уши. Мальчишек было трое, и всех их он знал.

– А мне батяня говорил, что это все бред, ересь, – хвастливо и звонко обрубил Вадик, сын попадьи.

Миша и Степа переглянулись, и оба закатили глаза.

– Твой папаня все время так говорит. А разве хуже стало? – парировал Степа.

Дети сидели на корточках у ручья, что-то копая. Федя не мог разглядеть, что они делают, но диалог их казался странным.

– Ну-у-у, – Вадик шлепнул рукой по воде, разбрызгивая капли. – Лучше тоже не становится. Валить надо отсюдова, – заключил он. – Вот как вырасту, сразу отсюда уеду.

– И куда же? – с любопытством спросил Миша.

– Хочу в столицу, в Москву, – гордо сказал Вадик. – Я как выучусь, разбогатею и тогда не надо будет огород копать и с утра пораньше церковь мыть.

– Слышал бы тебя батя, – хихикнул Степа. – Уши бы открутил.

– Да если б он узнал, что я тут с вами, тоже бы уши открутил, – фыркнул мальчик. – Батя ой как не любит вашего батю.

– Да и наш твоего, – показал ему язык Миша.

– Но мне ваша вера больше нравится, – продолжил Вадик. – Веселее, как-то ярче. Меня даже на Ивана Купалу не пустили. А узкоглазого пустили. Чем я хуже? Я тоже хотел через костер попрыгать.

– Ему батя, поди, не запрещал, – рассмеялся Степа. – Интересно, он у него тоже такой же китаец?

– Наверное… – Вадик задумчиво продолжил копать яму.

Федя нахмурился. Слово «узкоглазый» резануло по той части его сердца, которая всегда остро реагировала на расистские замечания. Из диалога становилось ясно лишь то, что он уже знал: поп не любил Григория за его идолопоклонничество, а вот младший сын попа, напротив, якшался с детьми этого язычника. Он развернулся, собираясь уйти и перестать заниматься таким неблаговидным делом, как подслушивание детей.

– Знаете че расскажу, только по секрету, – вдруг произнес Степа.

– Я могила, ты знаешь, – серьезно отозвался Вадик.

Мальчик понизил голос и заговорщицким шепотом произнес, так что Феде пришлось приложить усилия, чтобы прислушаться, но до него долетели лишь обрывки фразы:

– Так вот… как батя говорил… на крайний… жена китайца…

Федя так подался вперед, что хрустнула ветка под ногами. Будто потревоженные птицы, мальчишки тут же подскочили и огляделись.

– Зверь?

– Да мы ж не за границей, чего ему тут делать…

– Бежим! – крикнул Степа, и все трое припустили вдоль ручья вниз.

Федя так и застыл, силясь понять, что значили последние слова Степы. При чем тут Нина? О чем говорил Григорий? И крайний – крайний случай?

Он медленно побрел обратно. Гулять расхотелось, и то, о чем он старался не думать, снова заполнило его разум: странная связь между Григорием и его беременной женой, которую он пытался уловить, но не мог разорвать.

И почему, почему в этой деревне все такие странные…

* * *

Вечером Нина все же соизволила собраться на прогулку. Федя подозревал, что большую роль в этом сыграл Иван Борисович, который позвонил им и предложил присоединиться к «небольшим посиделкам» на площади. Федя наблюдал, как Нина долго подбирает наряд. Она всегда любила наряжаться, но с беременностью это желание будто пропало. Теперь же она крутилась перед зеркалом и недовольно хмурилась, выпячивая большой живот. Он почему-то приносил Феде удовлетворение.

– Чего смотришь? – спросила Нина, заметив его взгляд в зеркале.

– Любуюсь, какая ты у меня красивая, – улыбнулся он, подходя ближе и приобнимая ее сзади.

Нина бросила взгляд на зеркало и вывернулась из его объятий.

– И так жарко, еще ты лезешь, – пробормотала она, пристраивая на плечо маленькую сумочку. – Пошли.

Федя поджал губы. Она бывала недовольна, но сегодня будто особенно была не в духе и огрызалась, стоило ему приблизиться. Он осторожно взял ее за руку за порогом, и в этот раз она милостиво позволила ему это.

Они спустились в темнеющее Солнечное в бледно-желтом сумеречном свете, когда все детали особенно четко видны, но кажутся нереальными. Воздух остывал, и легкая дымка клубилась вокруг их ног, словно это духи земли просыпались и хватали их за пятки. Нина шла молча, глядя вперед, и только ее теплая рука в ладони Феди доказывала, что она здесь, рядом. Редкое умиротворение окутывало их.

Деревня, как обычно, замерла, затихла, лишь знакомый Феде пес поднял голову и тут же опустил ее, равнодушно глядя на него большими черными глазами.

– И все же хорошо у них тут, – сказал Федя, глядя, как закатное солнце серебрит крыши и затемняет углы. Звук собственного голоса будто выдернул его из магии вечера, и он пожалел, что открыл рот. Нина перевела на него взгляд. В сумерках ее лицо и глаза казались мягче, складка между бровями исчезла. – Как будто вокруг ничего нет, только лес, будто вообще мира не существует. Наверное, на природе всегда так. Как думаешь? – продолжил он. – Только немного опасно.

– Опасно? – переспросила Нина и посмотрела вдаль. – Может быть. Не знаю.

– Ты бы не хотела в старости жить где-то в таком месте? – спросил он.

– Не знаю, – повторила она со скукой в голосе. – До старости еще дожить надо. А там кто знает, как жизнь повернется.

Она снова посмотрела на него, и ему вдруг показалось, что ее лицо будто прозрачное, призрачное, нереальное. Жизнь сконцентрировалась в ее животе, вытягивая все из остальных частей тела.

– Да, кто знает… – согласился он, а затем нарочито бодрым голосом добавил: – А я бы хотел, наверное. Хотя бы дачу на природе. Чтобы уезжать от городского шума и отдыхать душой. Когда родится ребенок, это будет особенно приятно. Представь: мы с тобой в старости, наш сын или дочь приезжает к нам на дачу, а у нас там и огурцы, и помидоры, и кабачки – ты же знаешь, как я их люблю, – а в это время года мы собираем ягоды и яблоки, варим варенье…

– Я не хочу копаться в огороде на старости лет, – оборвала его Нина. – Да и кабачки я не люблю.

Федя опустил голову, замолчав. Видимо посчитав, что ответила слишком грубо, Нина добавила:

– Но с дачей можно подумать. Мне нравится на природе.

Федя улыбнулся ей и потянулся, чтобы поцеловать в щеку. Ему почему-то показалось, что сейчас она говорила не об их будущем, а о природе в целом, но это было неважно. Теперь их связывала кровь, а кровь сильнее всего на свете.

Неторопливым шагом они наконец дошли до площади, и тишина отступила перед гомоном шумного праздника. Как и в их первый день в Солнечном, опять стояли столы, дымил в вышину костер, медведь скалился со столба. Федя заметил, как Нина обвела глазами толпу, и сразу понял, кого она ищет.

– Ба, вот и они! – к ним подскочил Иван Борисович, улыбаясь во весь рот и хлопая его по плечу. – Проходите-проходите, вам тут уже все знакомо…

– Добрый вечер, – вежливо сказала Нина. Федя кивнул.

– В этот раз можно… сесть вместе? – робко спросил он, понижая голос.

– Вместе? Да запросто! Все-таки у нас сегодня своего рода День святого Валентина, – хохотнул староста так громко, что некоторые люди обернулись. Федя покраснел. – Садитесь вон…

– Идите к нам!

Федя резко обернулся и увидел Григория. Тот зазывно махнул им рукой из-за стола по центру. Там же сидела и Катя, и их взгляды пересеклись. В ее глазах он вдруг увидел родственное чувство. Нарядно одетая женщина пригладила волосы и взяла кувшин, что-то подливая Григорию в стакан. Тот наклонился, усмехнулся и приласкал ее, погладив по голове, будто собаку.

Федя тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нина уже двигалась туда, и все расступались перед ее большим животом. В красном платье, с красной помадой, в отблесках красного пламени, танцующих на ее лице, она казалась прекрасной, как богиня огня. Она тяжело опустилась на скамью, оставив пустое место между собой и Григорием, и пододвинула к себе пустой стакан.

– Добрейший вечерочек, – сказал Григорий, прищурясь глядя на Федю. – Вам, поди, кажется, что мы только и делаем, что праздники устраиваем?

– Нет, совсем нет, – отозвался Федя, устраиваясь на месте между ними. – Наоборот, это здорово, когда в деревенском календаре столько праздников.

– Лето – такая пора, когда хочется веселиться, – согласился Григорий. – Выпьешь?

– Нет, я… – Пока Федя говорил, его стакан уже наполнился самогоном. – Я вообще-то не хотел сегодня, все-таки вторник… – Григорий всунул ему стакан.

– Вторник? – переспросила рассеянно Нина. – И правда, – она отвернулась, глядя на костер.

– Утомила вас жара-то наша? – спросил ее Григорий, наклоняясь вперед к столу. Она медленно повернулась к нему и столь же медленно кивнула.

– Омерзительно жарко, – произнесла она.

Григорий захохотал, будто она сказала что-то смешное. Медведь на его голой груди затрясся, скаля зубы. Федя снова поймал взгляд Кати.

– Ничего, жара скоро спадет, и снова придет осень, – добавил он и отвернулся к жене, что-то тихо говоря ей.

Он видел, как Катя слабо улыбнулась, как заправила прядь за ухо и пригладила Грише волосы. Он засмеялся и звонко поцеловал ее в щеку, отчего та захихикала.

– Ой, Гришка, столько лет, а ведешь себя, как малолетка… – донеслось до него.

Федя перевел взгляд на Нину, на ее пресное равнодушное лицо, на остекленелый взгляд, будто безразличный ко всему, и его вдруг взяла зависть. Он наклонился к ней и шепнул:

– Тебе что-нибудь принести?

– А? – Нина очнулась, посмотрела на него и нахмурилась, будто пытаясь вспомнить, что он только что спросил.

– Пить, говорю, хочешь?

– Нет, – качнула она головой.

– Точно? Может, шашлык? Салат?

– Нет, ничего я не хочу, – раздраженно отозвалась она, и ее повышенный тон привлек внимание людей. – Если надо будет, сама возьму.

– Хорошо, – Федя откинулся на спинку, решив больше ее не тревожить.

Григорий заинтересованно повернулся к нему.

– Встала не с той ноги? – он кивнул на Нину. – У беременных так бывает, моя Катька вообще тогда будто озверела. Что ни скажи – все «отвали». Но бабе нельзя давать много воли, а то она себе такое придумает. – Он достал пачку сигарет и выудил одну, зажимая между зубами. – Бабы они такие, существа странные. С медведем иной раз легче сладить, чем с брюхатой бабой. – Он хохотнул и прикурил сигарету. – Так что ты ей такого не позволяй.

Федя прищурился, глядя на огонек сигареты и пытаясь проглотить слова о том, что это пережитки прошлого и нельзя так говорить о человеке.

– Не называй ее бабой, – выплюнул он наконец.

Григорий смерил его взглядом и усмехнулся:

– Китайчонок сегодня тоже кусается? Ну, не будем ссориться, сегодня же праздник любви и верности. Главное, чтобы ба… женщина твоя верность тебе хранила, а уж как ты ее называешь… – Он повел рукой с сигаретой в воздухе, будто пытаясь его навести на какую-то мысль. – В общем-то, это не мое дело.

Федя с ним молча согласился. Это в самом деле совершенно не касалось Гриши.

– Как вам вообще у нас, прижились? – добродушно спросил Григорий после долгой паузы, когда уже докурил сигарету. – К нам редко кто приезжает, да и то не задерживается. Как это называется? Медвежий угол у нас.

– Прижились, – радуясь, что тема сменилась, Федя подхватил разговор. – Нам тут очень нравится, природа у вас красивая, сосны, тайга, да и хорошо пожить вдали от города, тут такой воздух. Мы даже вот только что обсуждали, что было бы здорово купить домик в деревне, чтобы на старости приезжать и жить…

– Так за чем же дело стало – у меня еще участок пустой есть, продам по дешевке, – отозвался Григорий и ухмыльнулся. – Будем соседями в самом прямом смысле, так сказать. Можно и вахту продлить, на пару месяцев. Все хлеб. Август у нас – лучшая пора. Или вас кто-то ждет в городе?

– О, – Федя оторопел от мысли, что он может застрять здесь насовсем. Оставить Нину рядом с Гришей. – Нет, не ждет, но мы… Ну… Мы еще не…

– Я не говорила, что согласна, – резко вклинилась в разговор Нина. – Ты обещал, что это на месяц, а теперь строишь какие-то наполеоновские планы.

– Я, нет, я… – Федя лихорадочно придумывал, как отказать Грише, который внимательно смотрел на него, и как ответить Нине, чье лицо неприязненно сморщилось.

– Ты не имеешь права так со мной поступить, – отчеканила Нина и резко поднялась. – Ты не можешь решить и это за меня. Тот раз был последним.

– Нина, нет, я не это имел в виду… – Федя подскочил следом, но споткнулся о скамью и чуть не полетел кубарем на землю. – Нина, подожди!

Он схватил ее за локоть, но она резко отдернула руку и обернулась. Федя отшатнулся – в ее глазах бурлила такая ярость, будто он ее враг, будто это он во всем виноват, будто он чем-то обидел ее. Федя отпустил ее локоть, не понимая, что сделал не так.

– Нина, я не это имел в виду, – тихо сказал он.

– Мне плевать, – она прошла мимо костра и исчезла в поглотившей ее тьме.

Федя обвел глазами площадь: все деревенские смотрели на них. И что-то в этих взглядах, в шепотке, пролетевшем в воздухе, заставило его поежиться. «Сегодня день супружеской любви и верности», – билось в его голове. На целую секунду, которая растянулась в холодную вечность, все затихло, слышно было лишь тяжелую поступь удалявшейся Нины и треск костра. А над толпой возвышался медведь и скалил зубы, словно ухмыляясь.