После буйной, еретической ночи Иван Борисович все-таки смог заманить ремонтников в Солнечное. О чем он радостно и возвестил, с утра пораньше позвонив в дом Григория.

Федя проснулся от трели, затем, не открывая глаза, услышал тяжелые шаги и низкое «Алло». Он сел на кровати, надел очки. Мир снова обрел четкость, только вот до четкости мыслей было далеко. Он понадеялся, что звонок телефона означает – электричество вернулось в Солнечное.

Так и оказалось: когда он тихонько спустился вниз, Григорий пожелал ему доброго утра и сообщил об этом. Федя стиснул руки.

– Тогда спасибо за гостеприимство… – проговорил он, придумывая любые вежливые слова, которые смогли бы скрыть отчаянное желание вернуться на метеостанцию.

Григорий смотрел на него темными глазами, и Феде казалось, что тот видит его насквозь.

– Как жинка твоя проснется, отвезу вас обратно, у тебя ж работа? – небрежно сказал он. – Позавтракаете хоть с нами?

– Конечно, – Федя надеялся, что мужчина не заметил, как от облегчения расслабились его плечи. – Конечно, – повторил он. – Разумеется. Обижаешь.

– Надеюсь, не обидел, – сказал Григорий, и, когда Федя поднял на него взгляд, тот широко ухмыльнулся, словно это была какая-то шутка.

Федя улыбнулся, копируя его ухмылку:

– Нет, конечно. – Слишком много «конечно», подумал он, заламывая руки. – Пойду, разбужу Нину.

– Иди, – махнул рукой Григорий, и Федя почувствовал себя так, будто ему даровали помилование.

Это странное – неприятное – чувство преследовало его всю дорогу до лестницы. Он посмотрел на фотографию отца и маленького Гриши и поджал губы: ребенком он был совсем обычным, даже некрасивым, чернявым, с узковатыми глазами, как все выходцы из таежных племен.

Нина еще спала: во сне она казалась нежной и мягкой. Но она открыла глаза, услышав скрип двери, и мягкость испарилась как мираж.

– Доброе утро, – сказал Федя, виновато прикрывая дверь. – Разбудил?

– Нет, – Нина потерла лицо и зевнула. – Давно проснулся?

С утра она всегда казалась нежнее, добрее, будто, пока лежала, мир не так давил на ее плечи, и ее сердце открывалось навстречу солнцу. Но затем она села, ее лицо вытянулось, а губы сурово сжались в прямую линию. Эти метаморфозы произошли за долю секунды, но Федя всегда их замечал.

– Нет, только-только. Гриша сказал… – упоминание этого имени заставило губы Нины дрогнуть, – …что электричество вернули, так что мы можем поехать обратно после завтрака.

– Это… хорошо, – Нина снова прилегла, и белизна подушки вернула ее лицу мягкость. – Хорошо… – Она зевнула.

– Тогда позавтракаем и поедем к себе? Гриша сказал, что подвезет нас, – уточняюще спросил Федя.

– Гриша сказал то, Гриша сказал это… – раздраженно пробормотала Нина, переворачиваясь на другой бок. – Да-да. Поедем.

Федя больше не стал ничего спрашивать. Он вышел и прикрыл дверь, решив дать жене побыть одной. Катя уже громыхала посудой на кухне. Он застыл в дверном проеме, не зная, куда себя деть и не находя глазами Григория. За эти пару дней он не перекинулся с этой женщиной и парой слов – она казалась молчаливым, смиренным дополнением к мужу и охотно подчинялась всем его приказам. Феде при виде ее становилось неуютно, но он не знал, отчего именно: от неприкрытого ли деревенского патриархата или от того, как разительно от нее отличалась Нина.

Катя обернулась и заметила его.

– Доброе утро, – хрипло сказал он и кашлянул, прочищая горло.

– Ага, – кивнула женщина, отворачиваясь к кастрюле на плите. Феде, пожалуй, даже нравилась ее деловитость и вечная иллюзия занятости. – Скоро будет завтрак.

Федя еще немного постоял, не зная, куда себя деть.

– Гришка на улице, – бросила она. Федя кивнул и направился к двери. – Будьте… осторожнее. У медведя все еще гон. – Зачем-то бросила она ему в спину.

Федя обернулся на женщину, но та больше не обращала на него внимания, словно ему это почудилось.

Федя нахмурился, ничего не понимая. Странные намеки жителей, некая недосказанность в воздухе, общая атмосфера напряжения – ему все больше казалось, что он путается в этой сети, что оплела собой все Солнечное.

Он вышел на улицу и сразу увидел Григория: тот сидел на бревне, на котором обычно колол дрова, и курил. Увидев Федю, он в последний раз затянулся, смял бычок о бревно и поднялся.

– Уже готовы? – спросил он.

– Нет. Нет, – ответил Федя. – Просто вышел подышать воздухом.

– Дыши, – хмыкнул Григорий. Он прошел мимо него и скрылся в доме.

Федя стиснул кулаки, глядя на обожженное бревно. В его горле уже комом стояли вопросы – но Григорий казался не тем человеком, которому следовало их задавать. Резко залаял пес, и он вздрогнул, очнувшись от оцепенения. Федя перевел взгляд на открытый сарай – на него со стены смотрело ружье. Черное дуло смотрело вверх, и он почему-то вспомнил мягкое лицо Нины на белой подушке.

После завтрака Нина небрежно запихала вещи в сумки, Федя подхватил их, и они спустились. Мальчишки уже унеслись куда-то, и в доме остались только взрослые. Григорий завел машину, выводя ее через ворота, а затем галантно открыл дверь перед Ниной.

– Ногу берегите, – бросил он.

Она покосилась на него и села. В ее голове крутилась мысль: когда он заметил, что она подвернула ногу? Ведь даже Федя не понял этого.

Вчерашние день и ночь изменили ее отношение к Григорию: теперь он целиком и полностью, от сверкающих глаз и вечной ухмылки до сверкающего медведя на груди и загорелой, горячей кожи, казался ей еще более чужим и опасным. Язычник, безбожник, шаман – сколько бы слов она ни подбирала в голове, все они, казалось, не могли описать ту притягательную, магическую силу, что исходила от него. Он будто понимал что-то, чего не понимала она, и это незнание пугало ее больше всего. В свете дня он казался менее страшным, и Нина зареклась встречаться с ним ночью.

Машина только вывернула на дорогу, как они уже приехали. Нина степенно выбралась, осмотрелась и, заключив, что ничего не изменилось, кроме вытоптанных за ночь цветов, сказала:

– Спасибо за гостеприимство.

– Всегда рады, соседи, – улыбнулся тот, и Нина отвела глаза.

Федя протянул Григорию руку, и тот крепко стиснул ее.

– Проверьте, есть ли электричество, – сказал он.

Нина отперла замок на двери и зашла внутрь. Холодильник снова мерно гудел, жужжали провода. Почему-то ей казалось, что все должно быть другим – что все должно было измениться за время их отсутствия, – но, кажется, изменилась лишь она сама.

Она обернулась и увидела в дверях мужчин. Не в первый раз ее поразил резкий контраст между ними: Федя – худосочный, тонкий, даже изящный, и Григорий – громадина, закрывавшая дверной проем. Будто пародия друг на друга.

– Есть, – сказала Нина, отвечая на вопрос.

– Прекрасно, – Григорий, держась за косяк, оглядел дом и добавил: – Сегодня Иван Купала, приходите на речку.

– Спасибо за предложение – Нина скопировала тон Феди и отвернулась, ничего не добавив. Ни да, ни нет.

Она чувствовала, как взгляд Григория скользит по ней, выискивая ответ.

– Буду ждать, – наконец сказал он.

Федя сглотнул – ему вдруг показалось, что он камешек, случайно застрявший между дверью и косяком.

– Посмотрим, как получится, – неожиданно резко ответил он. – Все-таки у Нины большой срок, а у меня работа. Надо передать данные.

Григорий посмотрел на него и хмыкнул:

– Как хотите.

Мотор взревел, земля задрожала, и наступила тишина, едва машина скрылась из вида. Федя проводил ее взглядом и повернулся к жене.

– Хочешь пойти на речку? – осторожно спросил он, втайне надеясь, что она ответит «нет».

– Посмотрим, как получится, – повторила она его слова и пошла в комнату. – Пока я хочу поспать.

– Хорошо, – сказал Федя у закрытой двери, чувствуя, как ускользает сквозь пальцы тонкая нить, что связывала его с Ниной.

Недавно ему казалось, что она окрепла, но теперь… Нина могла думать, что он ничего не понимает, но он понимал. Он все понимал.

Федя нервно поправил очки, бросил еще один взгляд на закрытую дверь и вышел из дома. Приборы ждали его – приборы всегда точны, всегда надежны.

Спустя час поджаривания на солнце он увидел, как Нина выходит с сумкой в руках. Федя вздохнул, опуская глаза на блокнот. Она прошла мимо него и бросила на прощание:

– Жарко, – будто это слово могло истребить все сомнения в душе Феди, облегчить камень, лежащий на сердце.

Он покорно кивнул блокноту, продолжив заниматься своими приборами. «Все в порядке, – говорил он себе, успокаивая разволновавшееся сердце. – Все в порядке. Скоро родится мой сын – или дочь – и все будет в порядке».

Но он сам в это не особо верил, и когда Федя поднял глаза, Нина уже исчезла под холмом.

Нина шла по дороге, глядя под ноги. Сердце колотилось с каждым шагом, и ей невольно хотелось ускориться, хотя спешить было некуда.

Сегодня днем в Солнечном было на редкость оживленно: проходя мимо площади, Нина увидела, как деревенские ставят столы, как суетится Иван Борисович, махнувший ей в знак приветствия рукой. Она вяло помахала в ответ, но приближаться не стала. Вдалеке зазвонили колокола, и она обернулась, прикрывая глаза рукой. Позолоченный купол ярко сверкал, привлекая ее внимание, но деревенские проигнорировали звон. Нина заметила, как они переглянулись, а затем мимо нее промчалась стайка мальчишек, спешащих на речку. Стойкое чувство дежавю охватило Нину, и в то же время ей почему-то стало не по себе: от яркого дня, от золотого купола и от заунывного, пустого звона колоколов, который никто не слушал.

На речке резвились дети, женщины, мужчины. Будто все село собралось в одном месте и кишмя кишело в серебрящейся воде. Нина застыла на берегу, глядя на воду. Когда Григорий обернулся, будто почувствовав ее взгляд, она поспешно направилась вдоль берега, высматривая свободное место.

Она приземлилась на траву, вытянула ноги и достала книгу. Спустя несколько минут ее накрыла черная тень. Нина подняла глаза и увидела Григория.

– Все-таки пришла, – сказал он с улыбкой. – Не купаешься?

Нина посмотрела на живот и самым равнодушным голосом ответила:

– Ни один купальник не налезает.

Григорий рассмеялся, будто она пошутила.

– На Ивана Купалу обязательно надо искупаться, – сказал он. – Это правило.

– Иначе что? – спросила Нина, наблюдая, как капля скатилась с носа Григория и исчезла в бороде.

– Ничего, – он пожал плечами. – Но вода поможет смыть все проклятья и нечистую силу.

Нина вспомнила вчерашнюю ночь – Катя сказала ей то же самое. Два сапога пара. Она почесала царапины на руках и поежилась.

– Я в такое не верю.

– Я помню, – ухмыльнулся Григорий. Он посмотрел на реку, на резвящихся детей и снова на нее. – Тогда искупайся ради жары, – добавил он. – В такую погоду сидеть на берегу – преступление.

Нина машинально прикрыла пальцами обложку своей книги, а Григорий снова усмехнулся. Сейчас он казался добродушным, простым, но она все еще помнила, как он вышел за ней из леса.

– Если я искупаюсь, – вдруг сказала она, решаясь, – тогда ты расскажешь, что ты такое увидел, что поверил в медведя?

Григорий осмотрел ее с ног до головы и помолчал, будто взвешивая свои слова.

– Хорошо.

Несколько минут спустя Нина вбежала в воду прямо в платье, чуть не споткнулась на скользком камне и взвизгнула – то ли от прохлады, неожиданно ударившей по ногам, то ли от восторга. Она остановилась и поджала губы, устыдившись своего порыва. Затем холодная река лизнула низ ее большого живота, и Нина ухнула вниз, приседая на корточки. Река поглотила ее тело, и она вдруг почувствовала себя такой легкой, как до беременности, до всего этого. Вода ласкала плечи, плескалась под грудью, целовала пятки. Нина с наслаждением сделала несколько гребков, отрывая ноги от дна.

Она еще ни разу не плавала с тех пор, как вырос живот. Да и негде: в городе только бассейны, а там в шапочке и купальнике она казалась сама себе инопланетянкой.

Здесь же течение подхватило ее, стоило отнять ноги от земли, намокшее платье забилось между бедрами, тяжело потянуло вниз вместе с телом. Нина вдохнула, отпуская летнюю жару, гревшую макушку, и нырнула с головой. Звуки приглушились, остались только далекие, слившиеся воедино крики, визги и протяжный гул воды, будто сама вода была живой и могла говорить. Нина приоткрыла глаза и ничего не увидела – мутная коричневая вода смешивалась с песком и мелкими частицами, пузырями, далекими, неразборчивыми тенями. Солнечные лучи пронзали речную поверхность, но на дне затухали.

Нина вынырнула и в испуге отпрянула.

Григорий тут же схватил ее за локоть, и Нина смогла удержать равновесие, хотя руку и обожгло жаром. Он стоял прямо перед ней, ухмыляясь во весь рот.

– Осторожнее, – сказал он. – Дно тут скользкое, глина. А ты такая, веселая, оказывается.

Будто это все объясняло, он продолжал держать ее за локоть, так крепко, что Нина почувствовала боль.

– Я… – выдавила она, совершенно растерявшись.

– Нина! – резкий оклик с берега заставил ее повернуть голову.

Федя стоял у самой кромки воды, почти в ней, с открытым ртом и перекошенными очками. Красные пятна расплывались на его белой коже, и Нина выдернула руку из чужой хватки. Григорий обернулся.

– Федя, и ты тут, – будто ни в чем не бывало сказал он и направился к берегу, словно большой корабль, разрезающий воду. – Тоже купаться?

Федя стиснул кулаки, и Нина заметила, как он побледнел, как его глаза скользнули по ее фигуре – ее полупрозрачному платью, облегающему ее тело. Легкое чувство стыда кольнуло Нину, виски стиснула тупая боль, а потом она гордо выпятила грудь. Она не сделала ничего постыдного.

А потом она вдруг заметила, что за Федей на тропе стоит Катя в окружении детей. С корзиной в руках, в платье, с косами, с тоскливым взглядом она была похожа на священномученицу – или Нине так показалось, потому что она тут же отвернулась. Нине вдруг захотелось отмотать время назад, чтобы всего этого не было: ни напряжения, ни воды, ни медвежьей хватки.

Но затем время пошло вперед: она зашагала, аккуратно выбирая, куда ступить, глядя только в воду и чувствуя, как взгляд Феди обволакивает ее со всех сторон, как река пытается укрыть от чужих глаз. Она вышла на берег и вызывающе посмотрела на мужа.

– Чего пришел? – спросила она.

– Закончил… – Федя поправил очки, взял ее за локоть, точно хватая за то же место, что и Григорий.

Нина зашипела:

– Полегче, синяки останутся.

Она не смотрела на него, но услышала, как он втянул воздух, подождала пару секунд, и вот оно: он тихо выдохнул.

– Тебе аккуратнее надо быть, а то упадешь еще, ребенку навредишь, – мягко, нежно сказал Федя. – Как вода?

– Отличная.

Нина смирилась, желание поссориться ушло, и она вспомнила, что он теперь, как это называется, «работает над своим гневом». За прошедший месяц он ни разу не повысил голос, ни разу не разозлился.

Но теперь с ним стало скучнее.

Она дошла до своего места, взяла книгу и уткнулась в нее.

– Тоже искупаюсь, – сказал ей Федя, и она кивнула в ответ.

Он скинул с себя городскую одежду, обнажая белое худосочное тело, и мелкими шажками побрел к берегу. Нина подняла глаза, глядя на его тонкую спину – и на загорелую спину Григория в воде. Мощные мышцы против тонких рук, длинные ноги против коротких, черное против белого. Она моргнула, прогоняя эти мысли, чтобы не испортить себе настроение еще больше, и снова опустила голову в книгу.

День, словно волны, катился дальше, звуки отступили, погружая ее в текст, но вместо мрачного Петербурга она чувствовала только, как жар ласкает кожу, как где-то вдали звонит колокол, и как кричат дети: «Гриша, Гриша, Гриша!».

Спустя полчаса она захлопнула книгу, резко поднялась и пошла к дому. Федя, в оцепенении сидевший рядом, подскочил, как ужаленный, и Нина застыла на пригорке, дожидаясь его, пока он суетливо натягивал шорты на мокрые ноги, пока семенил к ней, а Нина смотрела на счастливое семейство на берегу и думала: будет ли у нее когда-нибудь такое же? Случится ли с ней семейное счастье, или она просто неспособна на это? Быть может, ее сердце мертво, и жизнь в ней поддерживает только матка – матка высасывает все силы из тела, растит существо, которое ей незнакомо, которое так ждет Федя, но которое она уже начинает ненавидеть.

А может, и нет. Может, все наоборот. Может, семейная жизнь не для нее. Дети, подгузники, крики, вопли, жизнь на привязи. Может быть, теперь у нее есть шанс что-то изменить.

Григорий поднял глаза из воды, улыбнулся и махнул ей рукой.

Нине вдруг стало интересно, почему же он всегда уклоняется от ответа на тот самый вопрос.