Ночь сгущалась, но у костра становилось все жарче. Нина сидела, обняв себя руками, и смотрела, как небо падает на лес, а искры притворяются звездами. Оцепенение охватило все ее тело, превращая в деревянную статую.

– Хочешь пить? – спросил Федя, сидевший рядом.

Его слова вывели ее из забытья, и она перевела взгляд на мужа, почти ничего не видя из-за огненных отблесков. Только стекла его очков посверкивали в пламени, придавая ему странный потусторонний вид.

– Да, – рассеянно сказала Нина. – Да, давай.

Федя подскочил и исчез во мраке. Нина снова перевела глаза на огонь. Она всматривалась в пляшущие языки, думая о том, что в древности люди в огне находили знамения будущего. Но Нина видела лишь, как красное пламя пожирало коричневые дрова, как белело в центре, и как обрушивались поленья, высекая искры. И все равно это завораживало.

– Через костер будешь прыгать? – спросил вдруг голос сбоку.

Нина вздрогнула, повернула голову и увидела его – конечно, Григория. Он присел на соседнее бревно.

– Зачем? – спросила она.

В полумраке костра он казался родным этому лесу: в глазах вспыхивали огоньки, темное лицо поблескивало от пота. И это тоже завораживало.

– Если через костер не перепрыгнешь – значит, ведьма, – сказал Григорий и ухмыльнулся.

Нина покосилась на большой живот, вспомнила про больную ногу и сказала:

– Тогда я лучше сразу буду ведьмой.

– Ведьм потом сжигают на костре, – отозвался Григорий, и Нина не поняла, шутит он или серьезно. – От порчи так тоже очищаются.

– Я в такое не верю, – покачала головой Нина и снова уставилась на огонь. Она чувствовала взгляд мужчины, ползущий по ее лицу.

– А во что веришь? – наконец спросил он.

– Ни во что, – отозвалась она, вытягивая вперед руки к костру. Пламя согрело кончики ее пальцев, и царапину на ладони засаднило, напоминая о происшествии в лесу. – Ну, почти, – добавила Нина.

Григорий хмыкнул. В тишине между ними чувствовалось напряжение, которое приглушало шум и веселье вокруг.

– Увидишь – поверишь, – после долгой паузы произнес он.

– Ты так же и поверил? – резко спросила Нина, поворачиваясь к нему.

Он был в полурасстегнутой рубашке, без креста. Нина заглянула в глаза деревянного медведя.

– Ну почти, – широко улыбнулся Григорий, крякнув, поднялся, а потом протянул ей венок – Нина с удивлением узнала в нем тот, что обронила в лесу. – Нашел вот, твое, кажется. В эту ночь не теряй его.

Она не ответила, и он ушел, не прощаясь. Из ниоткуда тут же вынырнул Федя, будто только этого и ждал. Он протянул Нине пластиковый стаканчик с какой-то жидкостью.

– Сок, – сказал он. – Еще Катя просила передать, что сделала тебе отвар из крапивы, – увидев, как вытянулось лицо Нины, он поспешно добавил: – Если хочешь, конечно. Она сказала, полезно для ребенка.

– И ты доверяешь какой-то деревенской бабе? – вскинула брови Нина. – Полная ерунда все эти травы, – она замолчала, отпивая из стаканчика.

Федя тоже ничего не говорил. Он чувствовал, что, когда встретил ее сегодня выходящей из леса, его сердце чуть не разорвалось – он никогда не видел такой паники на ее лице. Он корил себя за то, что ушел: Григорий позвал его заготавливать дрова для костров, и он с радостью повелся, потому что тот сказал, что это особое мужское задание. Они закончили лишь с наступлением темноты, и когда он хотел вернуться за женой, Гриша положил ему большую руку на плечо и сказал: «Они скоро будут». Федя поверил ему – мужчина инстинктивно заставлял себе верить.

А потом Катя вышла на поляну и сказала, что Нина пропала. На целых десять минут Федя потерял покой. Он бы бросился в лес, если бы не Гриша. Тот сказал, что знает лес лучше, и исчез во тьме. Федя слепо щурился на деревья, ненавидя себя за то, что он слабый, безглазый и городской.

Но сейчас с Ниной, кажется, все было в порядке. Испуг прошел, волосы причесаны, и даже венок снова висел на ее руке. Все такая же, как и всегда. Но Федя все равно ощущал необъяснимую панику, будто сейчас, сидя с ней на бревне, он был от нее так далеко, что почти не мог разглядеть. Странное, пугающее чувство, хотя он чувствовал тепло ее тела, прижавшегося к нему, ее большой живот, хранивший его ребенка. Она все еще здесь, но пламя вырисовывает на ее задумчивом, равнодушном лице незнакомые, потусторонние, ведьминские узоры.

Федя с удивлением понял, что Нина вовсе не казалась здесь чужой – у этого костра, среди этого буйного празднества, и даже ее исцарапанные руки здесь выглядели естественно. Она была так красива, что в нем всколыхнулось чувство гордости, но оно тут же угасло, когда она повернула голову и уставилась на него.

Но Нина смотрела не на него, а куда-то вдаль, будто сквозь него, будто перед ней никого не было – будто его здесь не было.

– Пойду… принесу отвар, – засуетился он, вскакивая и чуть не роняя стаканчик. – Никуда не уходи, посиди тут.

Но когда он вернулся, Нины уже не было.

* * *

Нина стояла среди людей, окруживших костер. Этот был невысоким, рядом с украшенным венками и лентами деревом, и юные девушки с парнями с веселым визгом прыгали через него. Некоторые – парами, взявшись за руки, сигали через пламя, которое тянулось к их пяткам.

– Если пара прыгнет через костер, то будет вечно вместе, – пояснил Григорий, внезапно оказавшийся рядом.

Затем он вышел из толпы, и та засвистела, загоготала.

– Гришка, прыгай! Прыгай!

Григорий обернулся, разбежался и под громкие крики прыгнул через костер. Его ноги со стуком ударились о землю по ту сторону огня. Затем он вытащил из толпы Катю – та смущенно замахала руками, когда мужики заулюлюкали, а затем, крепко вцепившись в руку мужа, устремилась к костру. Они вдвоем легко перелетели через него, тормозя прямо перед Ниной. Катино лицо раскраснелось, на нем была широкая довольная улыбка, а их сцепленные руки притягивали взгляд Нины как магнит. Катя выглядела удивительно красивой, помолодевшей, дерзкой.

«Вечно будут вместе», – прозвучало в ее голове.

Нина протиснулась сквозь толпу, устремляясь к ручью, и замерла здесь, глядя на игриво бурлящую воду. Сзади доносились крики, затем кто-то запел. Один голос подхватил второй, и по берегу потекла песня с древнерусским тоскливым напевом, забили бубны и зазвенели колокольчики.

Темп все ускорялся и ускорялся, и тени, отражающиеся в ручье, двигались все быстрее и быстрее. Нина смотрела, как в неровном отражении пляшет хоровод, а потом аккуратно присела на берегу, обхватывая колени руками и потирая щиколотку.

Нина не знала, сколько времени просидела так, усыпленная ритмом песни на множество голосов. Голоса постепенно стали приближаться, и пламя стало ближе к ней: чуть поодаль Нина видела, как молодые девушки стали сходить к берегу и снимать венки. Они присаживались на колени и медленно опускали цветочные кольца в воду ручья, что-то шепча. Вода подхватывала цветы и несла их дальше. Рядом с Ниной на колени опустилась молодая девушка с венком из ярких желтых цветов. Она тихо пела, надрывно и сладко:

– Что ты делаешь? – прервала ее Нина.

Девушка подняла на нее глаза.

– Гадаю на суженого, – она подтолкнула венок подальше от берега.

Тот поплыл по течению, но вскоре прибился к берегу, зацепившись за камень. Девушка вскрикнула и вскочила на ноги, ее лицо исказилось от горя.

– Что случилось? – недоуменно спросила Нина.

Но та не ответила и убежала, прикрывая лицо.

– Если венок к берегу прибьет – сидеть ей в девках, если далеко уплывет – замуж выйдет, – сказала Катя, останавливаясь рядом с ней.

Нина покосилась на венок, что трепыхался у берега.

– А замужним можно пускать венки? – спросила она.

– Не стоит семейное счастье тревожить, – дернула плечами Катя.

Нина взмахнула рукой, зашвырнув свой венок подальше от берега. Тот шлепнулся на середину ручья, вода пошла пузырями, и он потонул.

Катя тихо вздохнула.

– Быть беде, – пробормотала она.

Нина поежилась, но в темноте этой странной ночи даже такое суеверие, казалось, имело силу.

– И что же делать? – спросила она.

– Надо искупаться, чтобы смыть нечистую силу, – посоветовала Катя.

Нина фыркнула, теряя интерес к обряду.

– Глупости какие, – сказала она себе под нос.

Праздник продолжался, пока не забрезжил рассвет. Когда за высокими елями показалась тонкая полоса света, Нина увидела большое колесо, как от телеги, которое выкатил на поляну Григорий. В центре колеса был вырезан ревущий медведь. Все вокруг притихли.

В неясном свете занимающегося утра Григорий выпрямился и оглядел толпу, задерживая свой взгляд на Нине у ручья.

– Уважим нашего хранителя и Ярило, пусть они и дальше защищают нашу деревню, – громким голосом сказал он, обводя рукой людей. Те закивали, забормотали под нос. – Не обидим могучий дух!

Люди расступились, пропуская его к ручью, и взялись за руки. Григорий принял факел у мужчины и поджег колесо. Нина подумала, что оно, должно быть, вымочено в бензине, потому что тут же ярко вспыхнуло. Григорий не отнял руку и закричал:

– Катися, коло!

Другие тут же подхватили:

– Катися коло!

– Со горы долу! – снова крикнул Григорий, разрывая таинство рассвета.

В воздухе запахло паленой плотью, и Нина передернулась, во все глаза глядя на ладонь, объятую пламенем. Где-то вдалеке за его спиной встревоженно взлетели в небо птицы.

– Со горы долу! – взревела толпа, повинуясь его голосу.

– Купала! Слава!

– Купала! Слава! [8]

Нину пробрала дрожь, и она обхватила себя руками. Может, это холод первой росы, а может, страх перед древними богами, которые давно должны были умереть, но здесь, в Солнечном, почему-то все еще живы.

Григорий пронзительно свистнул и крутанул колесо. То стремительно полетело с пригорка вниз к реке. Нина испуганно шагнула в сторону, и деревянный ревущий медведь, разинув пасть, пронесся по неглубокому ручью, грохоча о камни. Горящее колесо прыгало по воде, но не тухло, пока не ускакало далеко-далеко и не рухнуло с плеском за поворотом русла. Лес замер, тишина нависла и затемнила хвою.

– Ярило, вставай рано! – закричал Григорий и воздел руки к светлеющему небу. Нина резко обернулась: точно послушав его, далеко-далеко сквозь деревья блеснула вспышка первого солнечного луча и наступил рассвет Ивана Купалы.