Привет, Кэм-Кэм!

Я знаю, что ты не поклонник писем. По крайней мере, я не видел, чтобы ты их часто писал. И все же без этого письма не обойтись. Если ты получишь эту посылку, значит, что-то пошло совершенно не так, как нужно. Но я не хочу, чтобы ты винил себя, слышишь? Хотя мы познакомились всего несколько недель назад, я разбираюсь в людях. Ты слишком легко берешь на себя вину за что угодно, прекращай это делать. Немедленно!

Читаешь? Значит, я упокоился с миром. Учитывая, что творилось в зоне боевых действий в последние недели, возможно, это даже к лучшему. Мы сидим в конуре без окон на опорном пункте, в то время как наши товарищи проводят время в кругу семьи и приятелей. Честно говоря, я с самого начала не поверил названной тобой причине, по которой ты отказался улететь домой. Ты говорил, что твоей матери сейчас не до тебя, а твой друг укатил на серфинг в Калифорнию. Может, и так, а может, ты просто искал предлог, чтобы провести со мной побольше времени.

Честно говоря, я рад, что ты остался. Даже не знаю, как иначе продержался бы последние дни. Я только что написал письмо своей любимой девушке, в котором подвел последнюю черту. В душе я проклинаю правило, которое мы сами для себя ввели. Я бы охотно рассказал тебе о ней. Можешь поверить – моих историй об этой девчонке хватило бы на целую книгу. Я уверен, что ты познакомишься с ней, когда вернешься домой. Если мы оба выберемся живыми, то я вас сам познакомлю. Ну а если нет, то ты в случае моей гибели получишь эту посылку. Вообще-то я не сентиментален, хотя в последние дни что-то распустил нюни.

Черт! Даже не знаю, с чего начать. Когда я увидел тебя в первый раз, ты был для меня незнакомым солдатом. Но ты приобрел для меня невероятную важность. Лейтенант Маккин перед отъездом сказал, что нам требуется что-то, за что можно держаться, когда мы будем на фронте. Своего рода спасательный круг, чтобы не утонуть в пропитанном кровью песке. Он предложил найти в своей группе кого-нибудь, способного играть эту роль. До твоего приезда у меня не было такого человека. Я люблю своих товарищей и готов отдать за них жизнь, но с тобой все по-другому. И я догадываюсь почему.

Наше логово не роскошный отель, но у нас есть некое подобие интернета. Я нашел тебя в Фейсбуке[4]. Не волнуйся, я не влюбился в тебя и не больной на голову вуайерист, обвешивающий палатку твоими фотками. Просто хотел узнать, что ты делал в Штатах до армии. Я начал прокручивать твои снимки. Этот Эндрю – настоящий клоун. Хотя я с ним незнаком, он мне нравится. Вот только серфингист из него фиговый.

Короче, я обнаружил одну фотографию, где ты снят со своей мамой. Хотя она выглядит заметно старше, чем я помню, я сразу же ее узнал. У моего отца дома есть коробка со старыми фотоальбомами, которые я просмотрел пару лет назад. Он не в курсе – ему не понравилось бы, чтобы кто-то копался в его коробке. В ней лежали снимки из той жизни, когда меня еще не было на свете, до того, как он встретил мою мать. И я ее там нашел – ту женщину, что стоит рядом с тобой на фото в профиле, на Фейсбуке. Может быть, я немного тронулся умом или страдаю от обезвоживания, но меня не отпускает странное чувство.

Я верю, что нас, возможно, связывает нечто большее, чем служба в этом проклятом месте. Больше, чем наше увлечение «Атланта Фэлконс» или вкус к пирогам из тыквы и груш на День благодарения.

Что, если это правда?

Ты понимаешь, к чему я клоню? Между нами определенно есть какая-то связь, которую армейская служба дать не в состоянии.

Мой отец до того, как познакомился с матерью, долго состоял в другом браке. И его бывшая жена – твоя мама, Кэм. Твоя мать и мой отец… Черт! По-моему, у нас обоих течет в жилах кровь Ланкастеров, и это чертовски приятно сознавать. Я мог бы просто постучаться в твою дверь и спросить, но я все еще боюсь, что нафантазировал лишнего и постепенно схожу с ума. Что, если все это не более чем дикое совпадение? И что, если я путаю женщину, стоящую рядом с тобой на фото, с кем-нибудь в моей памяти? Если я вернусь домой, я поговорю о тебе с отцом.

Мне очень хочется тебя расспросить; с другой стороны, наверное, все это не так уж важно. Ты и так стал моим братом. Может быть, мы родня по крови, а может, только по духу. Но факт остается фактом. В последние недели ты спасал меня, когда я от отчаяния ничего не видел вокруг. Спасибо тебе. Как другу. Как брату. Как сослуживцу. Если мы оба вернемся в Штаты, я с тебя не слезу, вот увидишь. А если вернешься ты один, то я надеюсь, что ты получишь это письмо и оно тебя немного успокоит.

Мы прошли здесь через ад. Вокруг нас невинные люди мерли как мухи. Мы находились на стыке двух непримиримых миров – мира ненависти и насилия и мира дружбы и привязанности. Но главное – мы нашли друг друга.

Звучит, пожалуй, слишком выспренно и преувеличенно, и все же это правда. Я часто жалею, что записался в армию, потому что мои отношения с любимой не смогли пережить военную службу, но тогда бы я не встретил тебя.

Я при всем желании не могу вспомнить, когда чувствовал в себе такую цельность, какую чувствую после твоего появления.

Я слышу, как ты тренькаешь «Желтую подводную лодку» в соседней комнате. Черт, у тебя классный голос, братан. Не сдавайся. Не теряй легкость характера, доброту, которые тебя отличают. Мне хочется сказать тебе миллион вещей, но ты поешь так, что я не могу сосредоточиться. Поэтому я заканчиваю и буду подпевать.

Мы все живем в желтой подводной лодке.

Желтой подводной лодке.

Желтой…

Ну, ты понял.

Спасибо за все, Кэм-Кэм.

Я замечаю, что плачу, только когда Хейзел вытирает слезы с моих щек. Она сидит рядом и ждет, когда я закончу читать письмо Мейсона, а я не могу оторваться от его строк.

В этот момент на меня накатывает такое облегчение, что я невольно удивляюсь, отчего хандрил так долго. Я не понимаю, чего боялся и можно ли объяснить страхом мои колебания, но факт остается фактом: это письмо – чистый бальзам для моего израненного сердца.

Хейзел гладит меня по щеке и, когда я аккуратно сворачиваю письмо и кладу его в конверт, нежно целует меня в губы. Я вижу в ее карих глазах бесконечное участие.

– С тобой все хорошо? – спрашивает она, наклонив голову. Ее пальчики скользят по моему лицу, рисуют круги на подбородке, опускаются на мои голые плечи.

– Как никогда.

И я не преувеличиваю. Сознание того, что Мейсон любил меня, причем не только как кровного брата, приносит облегчение на многих уровнях. Я целый год мучился вопросом, что могло бы быть, если бы я все ему рассказал. Если бы мне хватило смелости признаться, что у нас один отец.

Теперь я знаю ответ.

Ничего бы не изменилось. Мы и так уже стали братьями.

Скатывается еще одна непослушная слеза, которую Хейзел встречает поцелуем. Я запускаю руки в ее каштановые пряди, чувствуя близость ее мягкого тела.

– Думаешь, он был бы против наших отношений? – тихо спрашиваю я Хейзел. Мне все еще непривычно говорить вслух, не слыша, как звучит мой голос. Однако с Хейзел меня никогда не одолевают сомнения, поэтому я задумываюсь об этом все реже. Я нажимаю большим пальцем на кончик ее носа. Она смешно его морщит.

– Нет, – отвечает Хейзел. Наверняка ее голос полон решимости. – Он всегда желал, чтобы близкие ему люди были счастливы. А с тобой я счастлива.

Вместо ответа я притягиваю ее к себе и целую так порывисто, что замирает сердце. От Хейзел пахнет пирогом из тыквы и груш, легкостью, счастьем и… любовью. Я люблю эту девушку всей душой и отчасти даже рад, что Мейсон любил ее точно так же. Она заслужила всю любовь, какую способен предложить наш мир.

Мы некоторое время целуемся, как вдруг Хейзел вскакивает как ужаленная. Я вскоре понимаю причину. На земле лежит пустой воздушный шарик, содержимое которого пролилось на платье Хейзел. Я резко поворачиваюсь ко входу и вижу Джейми с целой корзиной воздушных шариков, наполненных водой. Во мне закипает жажда вступить в схватку. В следующий момент «бомбочка», наполненная водой, попадает мне прямо в голову. Вода течет по лицу, заставляя зажмуриться.

– Ну, погоди!

Протерев глаза, я вскакиваю с нашего ложа и бегу к Джейми. Он белкой отскакивает в сторону, убегает, петляя на ходу как заяц, и, оборачиваясь, бросает в меня новые заряды.

Я не тороплюсь, даю ему немного оторваться. Джейми прячется в сарае. Он прекрасно здесь ориентируется и мог бы устроить паркур с завязанными глазами.

Просыпаются Пабло и Винсент. Оба ослика стоят бок о бок возле корыт с кормом и принимаются жевать морковь. Винсент поправлялся медленно, но теперь вырос в большого сильного осла. Несмотря на то что их тезки жили в разные художественные эпохи, они большие друзья.

Я крадусь по сараю, укрываясь за деревянными балками. Однако маленький сорванец ведет себя очень лихо, и через десять секунд мне в голову попадает еще один воздушный шарик, наполненный водой.

Вода течет по волосам на лицо и шею. Я задираю голову и вижу Джейми на одном из тюков соломы. В прыжке хватаю его за ноги, стаскиваю вниз и по-братски захватываю его шею борцовским приемом.

Мы боремся. Хейзел берет один из шариков брата и обливает меня сверху водой, мы все хохочем. Я мокрый до пояса, платье на Хейзел, и без того довольно открытое, тоже промокло. Ткань соблазнительно облепила ее загорелое тело; эта картина производит в моем уме неуместный эффект. В голове вертятся всякие «взрослые» мысли, а ведь с нами сейчас Джейми.

После того как схватка заканчивается ничьей, мы со смехом втроем валимся на кровать и смотрим на крышу сарая, которую я починил несколько недель назад.

Джейми лежит между мной и Хейзел совершенно запыхавшийся. Как знать, сколько времени он готовил свое коварное нападение.

Мой смех постепенно затихает и сменяется довольной улыбкой. Джейми берет меня и свою сестру за руки.

Мы лежим в сарае, переводя дух, и наслаждаемся компанией друг друга. Я люблю семью Хейзел как свою собственную. Джейми не только ее, но и мой младший брат. А дедушка не только делает лучшие на свете блины по воскресеньям, но и всегда имеет наготове подходящую сентенцию.

Вечереет. Когда я выглядываю из дверного проема и смотрю на небо, у меня перехватывает дыхание. Хейзел призналась, что с недавних пор всегда смотрит на небо в поисках знаков от дорогих ей людей, знаков, которые ей посылают бабушка и Мейсон.

Теперь я и сам их вижу. На вечернем небе толпятся пышные, как сахарная вата, облака, но одно облако выглядит особенным. Если немного пофантазировать, оно напоминает очертания подводной лодки. Я искоса смотрю на Хейзел. Похоже, она думает то же самое, потому что ее глаза сияют как коричневые алмазы.

– Ты ее тоже видишь? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Хейзел улыбается до ушей. Я мог бы всю жизнь смотреть на эту улыбку.

– Да, вижу.

Мы вместе смотрим на субмарину, плывущую по небу, желтую от пронизывающих ее солнечных лучей. Если это не знак, то что тогда? Я вспоминаю слова брата, его письмо и тот день, когда мы сидели вдвоем в блиндаже, открываю рот и произношу: «Желтая подводная лодка». Произношу громко и нахально, чтобы Мейсон услышал меня на небе и поддержал.