Он всем хорошо знаком – этот момент, когда в корне меняется жизнь. Год назад наступила дюжина таких моментов; они сыпались как горох, и меня со всех сторон обступил мрак. Мой взгляд потух; потери, боль и тоска пригибали к земле.

Сначала я потеряла бабушку, заболел дедушка, меня бросил Мейсон, а потом я получила известие о его гибели. Однако помните: вашу жизнь может в мгновение ока изменить не только что-то недоброе. Бывают и светлые моменты, которые все переворачивают с ног на голову, освещают вам путь во тьме, пока мрак не расступается и не становится легче дышать.

Встреча с Кэмероном была таким светлым моментом.

Джейми – сам по себе свет в чистом виде.

Дедушка сияет ярче солнца.

А моя подруга Скай умеет развеселить меня как никто другой.

Я не лишилась хорошего в жизни, просто на время о нем позабыла.

• • •

Когда жарким июльским днем я захожу в сарай и вижу Кэмерона за работой, мое сердце искрится от любви, как шампанское. Всякий раз, когда у него есть свободная от учебы минута, он приезжает на ферму помогать по хозяйству. И так уже несколько недель. После первой годовщины со дня смерти Мейсона Кэмерон решил вернуться в университет, и теперь мы проводим вместе не только каждую ночь, но и каждый день в кампусе. Мне нравится ждать его после окончания курсов и возвращаться с ним в общежитие.

Кэмерон наполняет корыта кормом и водой – и тут замечает меня. Его лицо озаряется ослепительной улыбкой. На Кэмероне низко сидящие, застиранные голубые джинсы и коричневые ботинки, торс обнажен. Увидев его, я чуть не роняю тарелку с пирогом, которую держу в левой руке. В правой у меня коричневый бумажный пакет, я ставлю его на полку у стены.

– Пирог из тыквы и груш посреди лета? – с ухмылкой спрашивает Кэмерон, изображая подозрительность. – Ты не ошиблась со временем года?

Я подаю тарелку:

– Пирог из тыквы и груш можно есть круглый год.

Прислоняюсь к дверной раме сарая, отщипываю кусочек пирога и кладу в рот. Он не до конца оттаял – я достала его из морозилки, но и так сойдет. Вкус пирога всякий раз приводит меня и Кэмерона в экстаз. Теперь мы знаем, что он точь-в-точь такой же, как у пирога, который готовит мама Кэмерона. Рецепт нашел Ричард, и Моника продолжала печь пирог каждый год на День благодарения, хотя Ричард давно ушел из семьи.

– Круглый год можно и еще кое-что делать, – говорит Кэмерон, подходя ко мне. Я глотаю пирог – пусть мой организм сам с ним разберется. Бабочкам в животе требуется чертовски много энергии, чтобы так часто махать крылышками.

Благодаря работе на ферме торс Кэмерона приобрел идеальный загар, картину дополняет тонкая пленка пота на груди. Он словно сошел со страниц ковбойского журнала, а антураж вокруг дополняет эффект.

Кэмерон забирает у меня тарелку и не глядя ставит ее на полку рядом с дверью, после чего рывком притягивает к себе. Наши тела соприкасаются, и раньше, чем я успеваю настроиться, наши губы находят друг друга. От Кэмерона пахнет мятой, летом, родиной и… любовью. Я обвиваю руками его шею и отдаюсь страстному поцелую. Когда Кэмерон прижимает меня к стене сарая, у меня вырывается вздох. Кэмерон раздвигает коленом мои ноги; я рада, что надела сегодня воздушное летнее платье. Я чувствую сквозь тонкую ткань контакт с его телом. Чувствую его руки, которые держат меня за бедра, его колено, упирающееся в мое чувствительное место. Я уже не помню, сколько раз мы занимались здесь сексом прямо на соломе. Главное, чтобы дедушка не узнал. Хорошо хоть животные не умеют говорить.

– Кэмерон, – шепчу я, немного отодвигаясь, чтобы он мог прочитать по моим губам. – Я всего лишь принесла кусочек пирога, чтобы ты подкрепился…

Он обхватывает меня мощными руками, и я превращаюсь в океан гормонов.

– Обязательно подкреплюсь! – нахально отвечает Кэмерон и ласкает языком мою нижнюю губу, нежно ее покусывая. Меня бросает в жар. Какую температуру способен выдержать человек, чтобы не свариться заживо?

Мы долго и интенсивно целуемся. Мне нравится, что он не может удержаться, чтобы не прикоснуться ко мне. Закрыв глаза, я увлеченно целую его взасос, но тут чувствую что-то на голове. Кэмерон напялил на меня бабушкину шляпу! Я невольно улыбаюсь, а потом, тяжело дыша, делаю шаг назад. Воздух между нами мерцает – не только от разлитой в воздухе жары, но и от горящего внутри нас огня.

– Тайм-аут, – шепчем мы в унисон. Кэмерон привык пользоваться своим голосом. Мне нравится, что его не смущает, когда некоторые слова сходят с его языка не так, как надо. Так и надо.

Кэмерон увлекает меня на самодельную кровать, стоящую на соломе. Мы провели в сарае столько ночей, что два месяца назад он сколотил для нас деревянный каркас. В купе с подходящим матрацем это ложе стало самым уютным местом на ферме.

В последнюю секунду я беру пакет с альбомами, полученными вчера от Ричарда и Оливии. Кэмерон пока не готов к встрече с отцом, и не стоит его подгонять. В конце концов, он обходился без отца целых двадцать лет.

После первой годовщины со дня гибели Мейсона я бывала у его родителей еще несколько раз. Мы обсудили мой резкий уход в феврале, они рассказали мне об отношениях между Ричардом и Моникой, сообща мы поплакали о Мейсоне. После того как я передала им военную форму сына и его письма, между нами рухнули все преграды. Этот апрельский день стал для всех важной вехой, шагом к исцелению.

Кэмерон усаживает меня между своих ног, я прислоняюсь спиной к его мускулистой груди.

– Что у тебя? – хрипло спрашивает он.

Когда его дыхание касается мочки моего уха, у меня по коже бегут мурашки. Я подтягиваю к себе коричневый бумажный пакет и достаю фотоальбомы. Хотя я немного опасаюсь, как отреагирует Кэмерон, я рада показать ему фотографии. Он так много упустил в жизни своего брата, что одна мысль об этом вызывает у меня приступ печали.

– Фотоальбомы? – бормочет он и упирается подбородком мне в правое плечо. Сидя у меня за спиной, он не видит моих жестов, поэтому я достаю телефон.

Их дал мне твой отец. Я не знаю, готов ли ты к этому, но я хотела бы показать тебе фотки Мейсона.

На мгновение время останавливается, а вместе с ним – мое сердце. Кэмерон еще не преодолел травму, нанесенную смертью Мейсона. Мы никогда не преодолеем ее до конца, однако порой мне кажется, что Кэмерон приходит в себя быстрее, чем я. Он до сих пор не прочитал письмо брата, хотя всегда носит его с собой.

Кэмерон не отвечает. Я пишу новую фразу.

Если не хочешь смотреть снимки, давай не будем.

– Х-хочу, – с запинкой произносит он. – Я хочу увидеть, сколько упустил.

Я начинаю рассказывать о Мейсоне, показывая один альбом за другим. В них есть фотографии периода его юности, когда Мейсон увлекался брюками в стиле бэгги; фото, сделанные в колледже; снимки Мейсона со мной. Ричард и Оливия всегда распечатывают фотографии и вклеивают их в альбомы, опасаясь, что цифровые изображения могут пропасть.

Кэмерона смешат старые истории, которые я рассказываю о его брате, а при виде некоторых фото он шмыгает носом… Когда очередь доходит до последнего альбома, где собраны детские фотографии Мейсона, Кэмерон накрывает мою руку своей в молчаливой просьбе остановиться:

– Погоди.

Он легко отрывает меня от пола и сажает рядом с собой.

– Что случилось? – спрашиваю я. С одной стороны, мне страшно, что он ответит, с другой, не терпится узнать.

– Вот. – Кэмерон стучит пальцем по нечеткой фотографии на развороте слева. Присмотревшись, я понимаю, что его взволновало. На фотографии – двое детей, играющих в песочнице. Мейсон на фото совсем малыш, он еще не умеет ходить, рядом сидит мальчик, который выглядит старше его примерно на пять лет.

– Это ты? – спрашиваю я Кэмерона.

Он кивает и слабо улыбается:

– Да. Я не знал, что такое фото существует.

Вспоминаю историю, которую Кэмерон рассказал мне после концерта. О том, как он начал рисовать.

– Я в детстве рисовал эту сценку. Тысячу ее вариантов, – продолжает он дрогнувшим голосом.

– Ты в порядке?

Кладу ладонь ему на щеку и глажу большим пальцем по мягкой коже. На лоб Кэмерона падают непокорные пряди волос, заслоняют его серые, как пасмурное небо, глаза, в которых собирается влага.

– В порядке, – успокаивает он меня, поглаживая мою руку. – Просто я… мне кажется, теперь пора прочитать его письмо.

У меня внутри возникает какое-то новое чувство. Надежда? Облегчение? Какая разница, главное, что оно доброе. Я прочитала письмо, которое мне написал Мейсон, не меньше сотни раз и жду не дождусь, когда Кэмерон прочитает свое. Я уверена, что так надо для его исцеления.

– Оно у тебя с собой? – спрашиваю я, забирая фотоальбом, чтобы сунуть его обратно в пакет. Сейчас Кэмерону нужнее не образы, а слова.

Он кивает и, приподнявшись, достает из заднего кармана джинсов конверт. Кэмерон постоянно носит его с собой, и он порядком истрепался. Кэмерон молча смотрит на конверт; я чувствую, что в его душе происходит борьба.

– Ты хочешь побыть один?

Он отрицательно качает головой и молча вручает мне письмо.

– Что ты хочешь? – нервно спрашиваю я.

– Ты попросила меня первым прочитать твое письмо. Давай вместе прочитаем мое.

Я не могу ему ни в чем отказать. Если он настаивает, чтобы мы читали письмо вместе, так тому и быть.

– Ты уверен?

– Да. Иди сюда.

Кэмерон целует меня в висок и похлопывает по месту перед собой, чтобы я опять села у него между ног. Прислонившись к нему, открываю конверт и вытаскиваю лист бумаги. Я читаю медленно и размеренно, чтобы Кэмерон тоже успевал прочитать. Кроме того, мне хочется прочитать все, что написано между строк. По моим разгоряченным щекам скатывается одна слеза за другой. Дочитав последнюю строчку и закрыв глаза, я ощущаю спиной сильное сердцебиение Кэмерона.

– Ты прав, дедушка, – шепчу я. Мой рот кривится в улыбке. – Слова способны приносить исцеление.