Я думала, что этот день принесет адские испытания. Я не сомневалась, что утром не смогу встать с кровати, провалюсь на несколько часов в бездну отчаяния и буду лежать, ожидая, когда день наконец закончится.

Однако действительность выглядит иначе. Сегодня первая годовщина со дня смерти Мейсона, и хотя мысль, что его нет на свете уже двенадцать месяцев, доставляет невообразимую боль, я все-таки встаю с кровати. Я даже делаю пробежку, кормлю животных и завтракаю с дедушкой. Мы предаемся воспоминаниям, слушая веселую музыку. По-своему день идет… нормально. Как будто бы Мейсон сидит с нами за одним столом и смеется над дедушкиными шутками.

После завтрака я готовлюсь к завтрашним вечерним занятиям на курсах, потом иду с Джейми и Скай в кафе «Флауэрпауэр», где мы до отвала наедаемся любимых пончиков Мейсона. Приближается вечер, Скай уехала к Картеру, Джейми вернулся домой к матери. А я перехожу к последнему этапу сегодняшних планов – еду на наше любимое место.

В сумочке лежит письмо Мейсона, которое я до сих пор не прочитала, потому что не могла выбрать подходящий момент. Разумеется, подходящего момента как такового не существует, но решимость именно сегодня открыть и прочитать письмо даже вызывает некоторое удовлетворение. Конверт совсем легкий, но кажется, что сумочка стала в два раза тяжелее, чем обычно. Я взбираюсь на холм, вдыхая свежий воздух полными легкими.

Солнце клонится к закату, окрашивая окрестности в роскошный золотистый цвет. Когда я подхожу к месту, где меня впервые поцеловал Мейсон, мне становится немного не по себе. Нервозность мгновенно сменяется удивлением, потому что на нашем месте уже кто-то есть. Я узнаю Кэмерона, хотя не вижу его лица. Его выдают непослушные темно-каштановые волосы. Он сидит на том самом месте, где мы сидели, когда я его сюда привела. Кажется, после того вечера миновала целая вечность. Чего только не произошло – и хорошего, и плохого! Однако наш вечер в кафе я, вопреки всему, запомнила как нечто хорошее.

Я замедляю шаг, раздумывая, не стоит ли повернуть обратно, ведь этот день тяжел и для Кэмерона. С другой стороны, я вижу в происходящем некий знак. Как если бы Господь позаботился о том, чтобы наши пути пересеклись сегодня именно здесь. А может, это бабушкина работа?

Набравшись смелости, я подхожу и сажусь рядом. Кэмерон даже не вздрагивает, хотя не слышит моего приближения. Наверное, он просто чувствует мое присутствие.

Мы сидим на земле в метре друг от друга. У Кэмерона покраснели глаза. Мне хочется обнять его и никогда больше не отпускать. Перед ним стоит коробка с вещами Мейсона, при виде которой у меня до сих пор узлом скручивается желудок.

– Как ты? – спрашиваю я и указываю на коробку. Горло перехватывает – я знаю, что в коробке лежит форма Мейсона.

– Теперь лучше, – криво улыбается Кэмерон.

Неужели он за последние недели стал еще красивее? Взгляд серых глаз, несмотря на красноту век, сделался пронзительнее, картину дополняют пушистые ресницы. Бородка аккуратно подстрижена, привлекательные губы чуть приоткрыты. Я скучаю по поцелуям Кэмерона больше, чем готова признать.

– Я тоже, – шепчу я. – Теперь я готова с тобой поговорить.

Таких планов на сегодня у меня не было, но я полагаюсь на судьбу и бабушку, она следит за нами и дергает за ниточки. Бабушка знает, что для меня лучше. И всегда знала.

Кэмерон проводит рукой по лицу. Я замечаю, как сильно дрожат его пальцы. Наконец он достает телефон.

Кэмерон: Ты должна поверить, что я не имел понятия, кто ты, когда увидел тебя в первый раз. В подразделении Мейсона завели правило: место горя – война, дом – место любви. Я сначала не понимал, потому что разговоры о маме и Эндрю всегда мне помогали, однако парни считали иначе. Они не хотели, чтобы им ежедневно напоминали о том, что они потеряли во время службы родине. Не хотели перекладывать тяготы войны на свой дом и свои семьи.

Хейзел: Я знаю, я знакома с этим уговором. Мейсон никогда не рассказывал мне о том, что видел на войне. Делал туманные намеки – не более того. А когда я спрашивала, что с ним происходило, менял тему. С одной стороны, я его понимала, но, с другой, это меня бесило, потому что я не могла до него достучаться.

Мои пальцы бегают по клавиатуре на экране. Я уже не могу остановиться и не писать. Нам так много нужно сказать друг другу. Задать столько вопросов.

Хейзел: Как получилось, что ты бросил учебу и записался в армию? Ты уже знал, что Мейсон поступил на службу?

Кэмерон кивает. Я слежу за каждым движением его мускулистых рук, будто ставших еще прекраснее.

Кэмерон: Он разместил в Фейсбуке[2] фото с присяги. Представь – с этого момента я знал, что тоже должен записаться в армию. Считаешь меня сумасшедшим? Я любил учебу, любил искусство, но меня толкала неодолимая сила. Эта сила говорила, что я смогу быть ближе к брату. Хотя матери моя идея не понравилась, она не пыталась мне помешать. Я поступил на курс молодого бойца, не ведая, к чему это приведет. Несколько лет прослужил на базе в Остине, потом начался ввод войск в Афганистан. Моя мать с ума сходила от тревоги. Эндрю был готов приковать себя ко мне цепью, лишь бы не позволить мне уехать на войну.

Хейзел: Но ты не мог не поехать?

Кэмерон: Да.

Хейзел: Кажется, я понимаю. И я не считаю тебя сумасшедшим. Честно говоря, я уверена, что ничего не происходит без причины. Ты попал в его часть случайно?

Кэмерон: Нет, у меня были неплохие связи на базе. Мне помогли узнать, где он служит, и я уговорил начальство направить меня в тот же лагерь. Мейсон маячил передо мной как чертов мираж. Я столько раз хотел написать ему в Фейсбуке[3], а тут он стоит передо мной собственной персоной – я глазам своим не поверил. Когда отец бросил нас, он как-то раз приехал с Мейсоном. Отец сказал, что Мейсон (ему тогда от силы исполнился год) – мой младший брат. Разумеется, я не мог с ним играть, он был еще грудным ребенком, но я сразу же полюбил его всем сердцем. С тех пор я больше не видел ни отца, ни Мейсона.

Когда я через много лет снова увидел Мейсона и прочитал его имя на бирке, пришитой к форме, я застыл на месте словно громом пораженный. Мы легко сошлись, он был невероятным заводилой, находил юмор в любой ситуации.

Мои глаза наполнились слезами. Я так живо представила себе Мейсона, словно он стоял рядом. Я давно не слышала его смеха, но хорошо его помню. А главное, помню то чувство, которое он во мне пробуждал. Бросив искоса взгляд на Кэмерона, я вижу, что он улыбается в ответ, и его улыбка тоже вызывает у меня мурашки и ощущение счастья.

Хейзел: Ты сказал ему, почему тебя перевели? Что ты его брат?

На лице Кэмерона появляется досада, причем настолько явная, что я чувствую ее кожей. Он мог бы не писать ответ, я заранее его поняла.

Кэмерон: Я часто стоял перед его палаткой, желая объясниться, сказать ему, кто я. Однако трусил. Боялся, что он не захочет иметь со мной дело, ведь я даже не знал, слышал ли он о моем существовании. Поэтому молчал и делал вид, что мы обычные приятели, связанные только службой. В то же время мы прекрасно понимали друг друга, были на одной волне. Он оказался тем якорем, который был нужен мне, чтобы не утонуть в горе и страданиях, которых мы там натерпелись и насмотрелись.

Хейзел: Я уверена, что ты тоже служил ему якорем, Кэмерон.

Я опускаю руку и, когда кончики наших пальцев касаются друг друга, ощущаю всем телом такой поток любви, что ее невозможно вместить в сердце.

Кэмерон: Люди на базе сообщили, что с ним случилось?

Хейзел: В общих чертах. Написали, что на лагерь было совершено нападение и несколько человек погибли.

Кэмерон: Наши грузовики перевозили взрывчатку. Я точно не помню, по какой причине Мейсон подошел к грузовику. Может, собирался разгружать. Я находился рядом, и весь день у меня было дурное предчувствие, но я не мог понять, откуда оно взялось и чего именно опасаться. Мейсон даже не успел подойти к машине, как груз взлетел на воздух.

Каждое его слово доставляет такую боль, что мне не хочется продолжать чтение. С меня хватит подробностей о смерти Мейсона. И все же я понимаю, что должна получить ответ на все вопросы, чтобы перестать оглядываться на прошлое. Я пододвигаюсь немного ближе к Кэмерону.

Кэмерон: Вместе с Мейсоном погибли еще шесть солдат, находившихся рядом с грузовиками. Когда рвануло, они просто сидели и болтали. Я даже помню, что Брайан рассказывал какой-то глупый анекдот. Все произошло так быстро. Я уже не помню, где сам стоял, но вдруг меня как будто накрыло волной.

Хейзел: Ты потерял слух из-за взрыва?

Кэмерон: Да, и шрам получил из-за него же.

Он подтягивает рукав рубашки.

Кэмерон: Обломки грузовика полетели в мою сторону. Четверо получили тяжелые ранения; когда санитары доставили их в лагерь, они были еще в сознании.

Хейзел: А Мейсон?

Кэмерон: Мейсон и еще трое погибли на месте. Им уже нельзя было помочь.

Из горла вырывается всхлип. Не успев опомниться, я падаю в объятия Кэмерона. Вцепляюсь в его рубашку, прижимаюсь к нему, прячу лицо у него на груди. Меня сотрясают рыдания – я наконец знаю правду. Знаю, как все произошло. Знаю, что Мейсону не пришлось долго страдать. И что Кэмерон находился рядом с ним в момент смерти. Почему-то эта мысль утешает меня, пусть даже мир несправедлив и люди ведут войны, вместо того чтобы жить мирной жизнью. Несмотря на все ужасы, есть такие парни, как Кэмерон, дающие надежду на лучшее будущее. Сознание того, что Мейсон был не одинок, отчасти уменьшает боль, хотя и не устраняет ее полностью.

Кэмерон крепко-крепко обнимает меня, заключая в защитный кокон своими могучими руками, кладет подбородок мне на макушку. Мы сидим и вместе тоскуем о человеке, который оказался слишком хорош для этого мира. Время останавливает свой бег.

Прошла целая вечность, прежде чем я успокоилась и достала письмо из сумочки.

– Тебе он тоже написал? – спрашиваю я, показывая конверт.

Кэмерон кивает:

– Я еще не читал.

– И я свое еще не прочитала, – шепчу я, водя пальцем по краю конверта. – Сегодня хотела прочитать, но мне страшно.

– Бояться – это нормально, Хейзел.

Я невольно вспоминаю слова дедушки. Он говорил, что Кэмерон однажды станет мудрым мужчиной. Пожалуй, мудрость у него уже есть.

– Сделаешь мне одолжение? – Я помахиваю конвертом и кладу его на колени Кэмерона.

– Ты хочешь, чтобы прочитал я? – озадаченно спрашивает он.

Я сжимаю его руку:

– Да, хочу.

Кэмерон открывает конверт, достает лист бумаги, разворачивает его и в явном волнении водит пальцем по строчкам, написанным братом.

Потом происходит то, о чем я не отваживалась даже мечтать. Кэмерон размыкает прекрасные губы и делает шумный вдох. С его языка срываются слова, которые он впервые сознательно произносит в моем присутствии. Кэмерон читает письмо Мейсона вслух.

Я уверена, что бабушка все знала, когда направила меня сюда.