Сегодня я впервые покинул квартиру – вышел проветрить мозги. Я не рассчитал, что именно в этот день на Техас обрушится ураган. То, что я бессознательно сел в машину и поехал в сторону фермы, дошло до меня только после того, как я отправил Хейзел координаты места, где остановился. Она всего в четырех милях отсюда и должна приехать быстро.

Хейзел ответила кратко: «Выезжаю». И, хотя до этого она не ответила ни на одно из моих сообщений, у меня в груди словно узел развязался.

Заметив движение в сарае, я пролез на безлюдный участок через дыру в заборе. За секунду промок до костей. В щель между досками на меня уставились испуганные карие глаза. Я тут же понял, что не могу просто взять и уехать.

Я сбил булыжником ржавый замок, и, когда увидел в углу перепуганное животное, у меня комок подступил к горлу. Осел, похоже, не только повредил правую заднюю ногу, но и сильно исхудал, как будто просидел в сарае один-одинешенек несколько недель. Судя по вони внутри и кучам навоза, так оно и было.

Я бросаю оценивающий взгляд на продавленную крышу сарая и мысленно молюсь, чтобы она окончательно не рухнула и не похоронила меня вместе с ослом.

Черт, я понятия не имею, как обращаться с животным, чтобы не напугать его еще больше, но, если его не вытащить отсюда, он и пары дней не протянет. Инстинкт подсказывал первым делом написать Хейзел, что я и сделал. Она разбирается в ослах лучше меня, знает, как поступить, и у них на ферме есть достаточно места, чтобы поставить животное на ноги.

– Ш-ш-ш, – пытаюсь я успокоить осла, хотя его вряд ли можно успокоить таким образом, и осторожно приближаюсь. Он отступает еще дальше в угол, хотя отступать в общем-то больше некуда. Чем ближе я подхожу, тем лучше вижу, как напуган этот малыш. Повторяю, я не шибко разбираюсь в ослах, но, даже на мой непрофессиональный взгляд, этот явно не достиг взрослого возраста.

Я с надежного расстояния рассматриваю рану на ноге животного. Ослик, как видно, получил ее еще несколько дней назад, и она воспалилась.

Проходит немного времени, Хейзел останавливает свой ржавый пикап – не очень надежный вид транспорта в такую погоду – на обочине дороги за моей машиной. Я жду ее, прячась от дождя под крышей сарая.

Когда Хейзел не раздумывая вылезает под дождь, у меня замирает сердце. Видеть ее снова после месячного перерыва – неописуемое чувство. На Хейзел плащ оливкового цвета, который ей слишком велик, она почти полностью в нем утонула. В руках фонарик. Торчащие из-под капюшона волосы вьются от влаги. Загорелое лицо бледнее обычного, глаза покраснели. Наклонив голову, она направляется к сараю и тоже пролезает через дыру в заборе.

Черт! Хочется привлечь ее к себе и никогда больше не отпускать. Я сознаю, что она приехала не ради меня, а из-за несчастного случая с ослом. И все-таки после нескольких недель поражений я ощущаю маленькую победу.

– Где он? – спрашивает она, не здороваясь. Похоже, Хейзел предпочла бы вообще на меня не смотреть, но вынуждена это делать, чтобы читать мои жесты.

– Он здесь, внутри, и, кажется, очень сильно напуган.

Я отступаю в сторону, впуская Хейзел в сарай и с трудом подавляя желание прикоснуться к ней. Меня окутывает ни с чем не сравнимый аромат ее тела, заглушающий запах навоза и засохшей крови.

Когда Хейзел находит беднягу в углу сарая, ее карамельные глаза наполняются слезами. Она принесла с собой рюкзак и теперь открывает его и роется внутри. Хейзел достает коричневую веревку, похожую на лассо, и пакет с морковкой. Надо же, подумала даже о еде для осла. Этого и следовало ожидать, но ее поступок делает Хейзел в моих глазах еще прекраснее.

Я знаком с Хейзел всего полгода, однако месяц разлуки ощущается как пятилетний срок.

Она выпрямляется, подает мне веревку и указывает на осла.

– Попытайся накинуть на него лассо, пока я буду его кормить. Надо отвезти бедняжку на ферму и вызвать ветеринара, чтобы тот осмотрел рану.

Я киваю, беру веревку и выполняю все указания. Ослик при нашем приближении брыкается, и, хотя он еще не вырос, приходится проявлять осторожность. Между прочим, я замечаю, что близость Хейзел успокаивает животное. Нельзя обижаться на осла за то, что он чувствует себя в ее присутствии лучше, чем со мной. Успокаивающий эффект Хейзел производит не только на зверей.

Я вижу по ее губам, что она разговаривает с осликом. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, Хейзел протягивает ослу морковку. Сперва животное недоверчиво косится, затем голод берет свое, ослик обнюхивает подношение, аккуратно подхватывает морковь пожелтевшими зубами и начинает жевать. Хейзел отдает ему еще одну морковку, и пока она гладит ослика свободной рукой по морде, я осторожно набрасываю веревку ему на шею. Иначе его не вытащить из этого сарая, который вот-вот окончательно развалится.

Ветер свистит в дырах, мы с Хейзел мерзнем, потому что почти насквозь промокли. Согласно сообщениям, худшее еще впереди, так что осла надо увезти в безопасное место как можно быстрее.

Некоторое время мы стоим без движения, окруженные вонью навоза, смущенным молчанием и крепнущим ветром. Наконец Хейзел подает мне знак и указывает на выход.

Я осторожно натягиваю веревку. Когда ослик робко начинает двигаться и, прихрамывая, идет за нами, мне хочется расцеловать Хейзел. Она такой молодец. Понимает не только людей, но и животных. Благодаря ей этот мир становится намного лучше, но при этом она сама скромность.

Мы выводим раненое животное из поврежденного сарая. Пока Хейзел старается успокоить ослика поглаживанием, я пытаюсь протолкнуть его через дыру в заборе. Когда мы добираемся до пикапа, Хейзел открывает задний борт и спускает железную приставную рампу. Осел, как по мостику, хромая, поднимается в кузов. Просто невероятно, насколько он доверяет Хейзел, хотя после их встречи прошло меньше часа. Когда она закрывает борт, осел в изнеможении опускается на пол кузова. Возможно, у него просто не осталось сил, чтобы держаться на ногах.

– Поедешь за мной? – жестами спрашивает Хейзел, указывая на мою машину. – Тогда ты сможешь подать мне знак, если осел вскочит или заволнуется.

– Поеду, – подтверждаю я. Но когда я хочу поблагодарить ее за помощь, она разворачивается и бежит к кабине пикапа. Я остаюсь под дождем. Она заводит мотор и ждет, когда я сяду в свою машину.

День принял оборот, на который я никак не рассчитывал утром. Близость Хейзел действует на меня настолько целебно, что хочется приковать себя к ней цепями.

Поездка занимает всего несколько минут. Потом мы молча помогаем ослу спуститься из кузова и ведем его в сарай. В этом сарае после рождественской распродажи был наш первый секс.

Как только мы входим в него, разом возвращаются воспоминания. Я вижу Хейзел, сидящую на соломе и ждущую меня. Вижу, как розовеют ее щеки в то время, как я раздеваюсь у нее на глазах. Я чувствую ее под собой, ее мягкую, нежную кожу. Она стоит так близко и в то же время так далека. И винить в этом приходится только себя самого. Ни Мейсон, ни мой отец, ни Бог не виноваты. Надо было с самого начала все рассказать ей без утайки, тогда сегодня вечером она, вероятно, лежала бы в моих объятиях.

– Я вызову ветеринара, – жестами объясняет Хейзел, достает телефон и пытается дозвониться. Очевидно, не получается. – Черт!

Мне безумно хочется привлечь ее к себе, согреть, ведь я вижу, как ей холодно, и все же я соблюдаю дистанцию, стараюсь дать ей необходимые время и место.

– Я могу осмотреть рану, – предлагаю я. Так как мои познания в языке жестов за последние недели подзаржавели, я достаю телефон.

Кэмерон: Я хоть и не врач, но мне приходилось обрабатывать раны на войне. Рану надо хотя бы очистить.

Лицо Хейзел мрачнеет при упоминании о войне. Она приносит аптечку, и я обрабатываю рану на ноге животного в меру своих способностей. Вероятно, ослик напоролся на гвоздь или что-то подобное, потому что у раны рваные края. Он мне все еще не доверяет, но, по-видимому, понял, что я хочу помочь. Хейзел между тем уселась на бочку для воды и почесывает рыже-коричневую холку осла. При виде этой картины я чувствую укол в сердце.

На то, чтобы наложить на ногу осла временную повязку, у меня уходит десять минут.

Кэмерон: Его надо не позднее завтрашнего дня показать настоящему врачу. Думаю, ночь он продержится. Что ты с ним будешь делать, когда он поправится?

Хейзел читает мое сообщение, задумчиво теребя тесемки капюшона.

Хейзел: Не знаю. Он совсем истощен. Обратно в тот сарай я его точно не повезу. Хозяева бросили малыша на произвол судьбы. А может, у него и нет хозяина.

Кэмерон: Кажется, вы искали друга для Пабло?

Уголки рта Хейзел вздрагивают при мысли, что Пабло теперь нашлась пара.

Хейзел: Мне сдается, что малыш понравится Пабло. Назову-ка я новенького Винсентом.

Кэмерон: Как Винсента Ван Гога?

Хейзел: Подходящее имя, не находишь?

Кэмерон: Не та эпоха. Но ты права, он похож на Ван Гога.

Мы одновременно отрываем глаза от экранов и смотрим друг на друга. Воздух между нами буквально вибрирует.

Хейзел морщит губы и убирает телефон. А затем спрыгивает с бочки и делает то, на что я больше не надеялся. Она подходит, обнимает меня и прижимается так плотно, что трудно различить, где бьется мое сердце, а где ее. Объятие стирает все границы между нами. Я обнимаю Хейзел, словно окружая ее защитной стеной. Одна рука гладит влажные вьющиеся волосы, другая покоится на ее спине. Хейзел дрожит всем телом, я знаю, что она плачет, но эти слезы льются не из жалости к ослику. Она плачет о том, что мы потеряли из-за моей нечестности. В уголках моих глаз тоже накапливаются озерца слез. Я зажмуриваюсь, и озера превращаются в реки, текущие по щекам.

Я мог бы вечно стоять с ней в сарае и вдыхать аромат роз, однако Хейзел через некоторое время отстраняется и неуверенно отступает на несколько шагов. Щеки от плача покрылись пятнами, глаза покраснели пуще прежнего. Нижняя губа дрожит, но, когда я протягиваю руку, Хейзел качает головой.

– Я еще не готова, – шепчет она.

Черт, как я ненавижу себя за то, что с ней сделал! Ненавижу судьбу за то, что она сделала с Хейзел, забрав у нее Мейсона.

– Извини!

Хейзел выбегает из сарая под дождь. Из-под ног в резиновых сапогах во все стороны летят брызги.

Пропала. Опять. Неужели я обнимал ее последний раз в жизни?