С тех пор как Хейзел нашла коробку с вещами Мейсона у меня под кроватью и убежала в полном расстройстве, прошло три недели. Она попросила оставить ее в покое, и я выполнил просьбу. Это – самое малое, что я мог для нее сделать после целой недели лжи. Оскорбленное выражение в карих глазах преследует меня по пятам, с каждым вдохом и выдохом, с каждым словом, которое я хочу, но не могу произнести.

В душе я надеялся, что, немного оправившись от шока, она выслушает меня… Я ошибался. Я три раза в неделю ходил к старому пожарному депо, надеясь заговорить с ней после занятий в публичном месте, где от меня невозможно будет отмахнуться так же легко, как в Сети. Однако после жуткого воскресенья она перестала приходить на курсы. Всякий раз я стоял перед запертой дверью. А вчера, в пятницу, вообще никуда не пошел.

Я отправил ей десятки сообщений, умоляя встретиться со мной, чтобы я рассказал, почему сразу не открыл правду. Она ни на одно из них не ответила.

Хуже всего то, что я ее прекрасно понимаю. У нее есть все основания на меня обижаться.

И тогда я вернулся к старой привычке запираться в квартире и отгораживаться от жизни, которой наслаждался последние несколько месяцев. Эндрю и мама с ума сходят от тревоги, но я пока не готов посвятить их в подробности.

Я сижу на диване в гостиной и безучастно пялюсь на экран телика, совершенно не вникая в сериал, который Эндрю включил час назад. Субтитры меня не интересуют. В принципе, меня вообще ничего не интересует.

Не дает покоя чувство, которое появилось, когда Хейзел стояла передо мной, а я не успевал понять, что она говорит. Это чувство преследует меня по ночам, во сне и наяву, и я веду себя как сомнамбула. Именно таково мое внутреннее ощущение – как будто я бодрствую, а мой дух отсюда далеко.

Я замечаю, что Эндрю хочет о чем-то поговорить, только когда он начинает набирать текст. Мой друг сидит рядом и с сумасшедшей скоростью стучит по экрану телефона.

Эндрю: Раз уж ты опять не обращаешь на меня внимания, надеюсь, ты не станешь возражать, если я включу другую серию?

Эндрю: Смотреть эту – все равно что жевать туалетную бумагу.

Его слова вызывают у меня слабую улыбку, но я при всем желании не знаю, что ему ответить. Я отвратительно себя чувствую, потому что я отвратный друг. Эндрю сидит со мной, чтобы скрасить мое одиночество, а мне хочется оставаться один на один с жалостью к себе. Я пытаюсь взять себя в руки и, не реагируя на его озабоченный взгляд, пишу ответ.

Кэмерон: У меня в туалетном шкафчике ее целая упаковка – со вкусом алоэ вера.

Уверен, что Эндрю, получив ответ, издал облегченный вздох. Он не заслуживает, чтобы я его отталкивал. В конце концов, Эндрю – единственный, кто еще способен выносить мое присутствие.

Эндрю: Может, хоть теперь скажешь, что случилось?

Поджав губы, я качаю головой. Эндрю и мама достойны знать правду, достойна и Хейзел. Но я никому не рассказывал, что сам попросил о переводе в часть Мейсона, узнав его имя от товарища. Что я нашел своего брата и снова его потерял.

Не думаю, что мама обидится, если узнает. Она всегда говорила, что я могу посещать отца и его семью, если захочу, и не стала бы вставлять мне палки в колеса. Однако каждый раз, когда мне нужно сказать что-то важное, я не могу заставить себя произнести нужные слова. Я не в силах выложить все подчистую и предпочитаю молчать. Потому что я жалкий трус. Такой трус, что, когда я вижу свое отражение в зеркале, мне хочется дать ему в морду.

Эндрю: Если хочешь, мы можем просто сидеть здесь и ничего не делать.

Кэмерон: Честно говоря, братан, мне лучше побыть одному.

Я отталкиваю людей, которые хотят мне помочь. Скоро никого не останется рядом – один я наедине с дырой в чертовой груди. Дырой, которую своим присутствием заполнил Мейсон, перед тем как его разорвало в клочья у меня на глазах.

Эндрю хлопает меня по плечу и ждет, когда я посмотрю на него. Мне невыносимо видеть упрек в его глазах. Невыносимо видеть его тревогу.

И только когда он уходит, я дышу свободнее. Я останавливаю глупый сериал и кидаю пульт в дальний угол дивана. После чего в сотый раз проверяю чат с Хейзел. Я вижу, что она в сети.

Большой палец зависает над фото профиля. На снимке она стоит рядом с Пабло на коленях; часть лица Хейзел и морды Пабло скрыта за бабушкиной шляпой, которую Хейзел держит перед собой как щит. Хотя губы Хейзел спрятаны за шляпой, я знаю, что она улыбается. Улыбка сияет в ее глазах. Ни одна женщина не умеет улыбаться одними глазами лучше Хейзел Паркер.

Прокручиваю десятки сообщений, которые я ей отправил. Их тон становится все отчаяннее. Или, точнее сказать, жалостливее? Свое достоинство я потерял еще в тот момент, когда получил посылку.

Я выключаю телефон, подавив желание написать еще раз. Бесцельно брожу по квартире. Заметив рисунки, которые Хейзел аккуратно сложила в папку, пока я стоял под душем, чувствую, как во мне закипает кровь. Они словно издеваются надо мной. Я возомнил, что могу начать сначала, вернуться к учебе, продолжить прерванное в тот день, когда очнулся и все послал к черту. Теперь я понимаю: мне нет возврата в эту точку, и глупые фантазии рассыпаются у меня на глазах.

Рисунки, сделанные в последние недели, выглядят фальшивыми и неправдоподобными, смотреть на них невыносимо. Я хватаю стопку бумаги, иду на кухню и бросаю ее в металлическое мусорное ведро, затем, достав из ящика кухонного шкафа коробок спичек, бросаю зажженную спичку в ведро. Немедленно поднимается черный дым, от которого у меня начинается кашель. Запах горелой бумаги и угля проникает в нос, портит воздух в квартире. Детектор дыма отключен, поэтому я могу спокойно наблюдать, как корчатся в огне мои рисунки.

Они мне больше не нужны, они не смогли возместить утрату. Никто ее не возместит. Когда все рисунки сгорают без остатка, я ухожу в спальню – зомби, бредущий по жизни словно в замедленной съемке.

Увидев коробку с вещами Мейсона на кровати, я валюсь рядом на матрац. Я не смог заставить себя выполнить последнее желание Мейсона и раздать письма его близким. Хейзел так и не получила его письма, а я не встретился с нашим отцом. Вместо этого я каждый вечер сижу рядом с вещами Мейсона, уставившись на конверт с письмом, которое он написал мне, и вновь, не открывая, откладываю его в сторону. Я по-прежнему не готов его прочитать. Зря он отправил мне свои вещи, я не заслуживаю доверия.

Я знал Мейсона всего несколько месяцев, но они стали для меня самыми важными. Важнее той жизни, что я оставил позади. Важнее моей любви к искусству. Мы были братьями; лишившись брата, я превратился в жалкий обломок целого.

Горло болит так, словно внутри работает циркулярная пила, кромсающая плоть при каждом вдохе. Я достаю форму Мейсона из коробки. Мгновенно вспыхивают тысячи памятных моментов. Ночи, когда мы молча сидели перед палаткой. Сумрачные дни, приобретавшие благодаря Мейсону радостный оттенок. Каждый вечер последние три недели я реагирую на эти воспоминания одинаковым образом – падаю на кровать, вцепляюсь пальцами в его форму, утыкаюсь лицом в подушку и реву как малое дитя.

Вечер за вечером.

Слезы впитывает ткань, но мои чувства не передаются подушкам, они присосались ко мне как пиявки.

Я плачу от боли, тоски, ярости на себя. Я плачу в надежде, что меня услышит Хейзел. Поймет, как она нужна мне. Я вернулся с войны живым – и в то же время мертвым.