То, что я добралась до общежития целой и невредимой, настоящее чудо. Хотя, побывав в квартире Кэмерона, невредимой я себя не чувствую. Скорее изломанной. Всю дорогу до университета у меня дрожали руки, из-за чего я цеплялась за руль так, что становилось больно пальцам. Зрение туманили слезы. Мне нельзя было садиться в свой пикап, создавая угрозу для себя и окружающих. Но мне требовалось как можно быстрее покинуть квартиру Кэмерона. И как бы быстро я ни умела бегать, машина все равно едет быстрее.

Мне нужно отделить себя от Кэмерона, а также от этой коробки, военной формы и фотографии, которую я чуть не скомкала из-за того, что мне невмоготу на нее смотреть. Они стоят рядом и улыбаются в объектив с таким видом, словно знают друг друга целую вечность.

Как братья.

Наверное, мне это приснилось. Иного объяснения не найти. Кэмерон ни при каких обстоятельствах не может быть братом Мейсона. Мейсон и я проводили с Джейми много времени, и Мейсон не один раз говорил мне, как он жалеет, что у него в детстве не было братьев и сестер.

Этого. Не может. Быть.

Тем, что мои ноги проносят меня через вестибюль общежития, а руки находят ключ от комнаты, я обязана исключительно мышечной памяти. Ни одно из этих движений не происходит сознательно. Ключ после пары неудачных попыток входит в замок, раздается щелчок. Дверь распахивается и снова закрывается. Я шлепаю по линолеуму и, не заглядывая в скудно обставленную и редко используемую гостиную, сразу прохожу в свою комнату.

Вдох.

Выдох.

Внешне я жива.

Внутри растерзана.

Организм функционирует на автопилоте. Я прислоняюсь к закрытой двери, пытаясь увернуться от дурных мыслей, летящих в меня как шашки динамита, и жду, когда догорит бикфордов шнур.

Ты спала с братом Мейсона.

Ты заменила Мейсона, словно его никогда и не было, другим.

После смерти Мейсона не прошло и года, а ты ему уже изменяешь.

С его братом.

С братом, братом, братом.

Хотя внутри меня все кричит, внешне я стою без движения и смотрю на фотографию, вырывающую сердце из моей груди. Не только потому, что на ней Мейсон запечатлен рядом с человеком, которого я недавно впустила в свою жизнь, но потому, что у Мейсона такой счастливый вид. Задорная улыбка не совпадает с тоном писем, которые он мне присылал. Эти письма пропитаны покорностью судьбе. И они становились все короче и короче.

Письма!

Я падаю на колени, вытаскиваю коробку и вынимаю пачку писем. В сотый раз открываю конверт за конвертом, разворачиваю листки, читаю слова Мейсона. Перечитываю снова и снова. Пальцы дрожат так сильно, что я едва различаю строки. Наверное, я что-то упустила. Он должен был упомянуть о Кэмероне хотя бы в одном письме. Хотя бы намеком, подав какой-нибудь знак, на который я не обратила внимания.

Однако чем больше писем я перебираю, разбрасывая их во все стороны, тем быстрее тает надежда, что Мейсон что-либо подобное писал. Ни в одном письме о Кэмероне нет ни слова. Ни в одном письме Мейсон ничего не говорит о своих товарищах, попавших вместе с ним в ад на земле. Слезы капают на пожелтевшие, грязные листы, но не растворяют чернила, потому что письмам уже больше года.

Я сижу на полу крохотной комнаты, открываю конверты, разворачиваю письма, читаю и все острее чувствую разочарование. Нет, Мейсон ничего не сообщал о Кэмероне. В эту секунду я понимаю, как далеко на самом деле разошлись наши пути, причем еще задолго до его смерти.

Остаются последние два письма. Я торопливо достаю и разворачиваю их. Держа в каждой руке по одному, быстро пробегаю по строчкам. И тут ничего! Я прижимаю последнее письмо к груди, разрывающейся от боли, прямо к сердцу, которое редко билось так сильно, но в то же время служило мне так плохо, как в эту минуту.

Я почти ничего не вижу от слез. В уме звучат обрывки фраз Мейсона. Бумага буквально жжет мне ладони – такой горячей она кажется. Или горяча моя кожа? Не заболела ли я? Я перестала понимать, что действительно является частью моего тела, а что я себе просто вообразила. Жар, реальный или воображаемый, становится все сильнее. Чтобы умерить его, я делаю то, о чем потом определенно буду жалеть.

Я разрываю письмо пополам, потом еще раз и еще раз, пока от слов Мейсона не остаются жалкие клочки бумаги, снегом запорошившие мои колени. Я направляю свою ярость на окружающий мир, несправедливого Бога, Мейсона и Кэмерона. И рву на части все, что позволяло мне выстоять после смерти Мейсона. Не одно письмо, а целую кипу.

Я уже не помню, как долго длился приступ ярости. Когда в груди становится легче и я замечаю беспорядок вокруг, который сама же и устроила, у меня вырывается всхлип.

– О боже, – шепчу я. – Нет, нет, нет.

Я торопливо собираю обрывки, пытаюсь распределить их по правильным конвертам, но голова чем-то под завязку занята и одновременно совершенно пуста. В душе такая же пустота.

– Мне страшно жаль, – всхлипываю я и бью кулаком по полу с такой силой, что меня пронзает резкая боль. Она начинается с костяшек пальцев и заканчивается в плечах, накатывает волнами, достающими до самого сердца. – Прости меня, Мейсон.

Господи, если бы он мог увидеть, в какую бездну я провалилась!.. Я сижу, окруженная его разорванными письмами. Я сама разорвала все, что осталось от него в моей жизни.

Все? А как же его родители?!

Я вслепую шарю по полу в поисках полароидной фотографии Мейсона и Кэмерона, потому что по-прежнему ничего не вижу из-за слез. Наконец нахожу ее и вытираю рукавом глаза. Теперь я знаю, что делать.

Я не могу пойти к Кэмерону и попросить у него объяснений. Появиться перед ним сейчас было бы слишком больно. Значит, нужно найти другой путь, ведущий к правде. Надо немедленно поехать к родителям Мейсона.

• • •

Я была у Ланкастеров три месяца назад и, покидая их прекрасный дом с хранящимися в нем воспоминаниями, понимала, что скоро приеду опять. На этот раз я остановила свою ржавую развалюху прямо перед домом, желая в душе никогда больше сюда не возвращаться. Я во власти страха перед правдой, которая, возможно, подстерегает меня в этом доме.

С одной стороны, мне хочется, чтобы слова Кэмерона оказались выдумкой, а с другой стороны, у него нет причин выдумывать столь нелепую историю. Я сердцем чувствую правду, но мне нужно, чтобы кто-то произнес ее вслух. Кэмерон прятал коробку с вещами Мейсона у себя под кроватью, а значит, она попала к нему не сегодня. Вспоминая странное поведение Кэмерона в последние дни, я начинаю догадываться, чем оно вызвано. Посылка, как видно, пришла где-то в середине последней недели, и когда я спрашивала его, все ли в порядке, он лгал в ответ, что все хорошо.

Какое там «хорошо»! Потому-то он и сторонился меня, отталкивал, старался не попадаться на глаза. Это обстоятельство причиняет почти такую же боль, как известие о его родстве с Мейсоном. Я впустила Кэмерона в свое сердце, в свою жизнь, позволила Джейми увидеть в нем старшего брата. Кэмерон был у нас на ферме, мы занимались сексом в сарае. И после этого он не считает нужным быть со мной откровенным? На мысленном образе Кэмерона проступили первые темные пятна. Раньше я не хотела их замечать, а ведь они были там с самого начала.

– Не дрейфь, Орешек, – пытаюсь я говорить сама с собой дедушкиным тоном. Интересно, что бы он посоветовал мне в такую минуту? Кажется, я догадываюсь. Я не узнаю ответа, если буду сидеть в машине и грызть себя сомнениями. Поэтому собираю волю в кулак, вылезаю из пикапа, напоминающего тарантас Беллы из «Сумерек», и поднимаюсь по дорожке к дому. Главное – не останавливаться, Орешек.

Когда я нажимаю на кнопку звонка, мои плечи дрожат. Вскоре дверь открывает Оливия. Мне вдруг впервые приходит в голову, что она, возможно, не знает о существовании Кэмерона. Не явилась ли я в дом, где меня всегда так радушно принимали, с поводом для развода?

– Хейзел, милая!

Оливия обнимает меня. От мысли, что я, возможно, вот-вот выбью у нее из-под ног почву, становится не по себе. И все же она заслуживает знать правду не меньше моего.

– Привет, Оливия, – говорю я севшим голосом.

Она сразу же это замечает и бросает на меня озабоченный взгляд.

– Милая, ты страшно бледна. Входи. Что-то случилось?

Фото Мейсона и Кэмерона лежит в кармане джинсов и жжет словно горячие угли.

– Ричард дома? – спрашиваю я, уклонившись от вопроса о самочувствии.

Оливия кивает, проводит меня в гостиную и выходит в сад, чтобы позвать мужа. Я останавливаюсь перед алтарем Мейсона, и меня вновь раздирают всё те же эмоции – злость на него за то, что он ничего не рассказал о Кэмероне, печаль, потому что меня бросил, отчаяние из-за того, что я никогда не смогу к нему обратиться.

Родители Мейсона входят в комнату, видят, как меня трясет перед фотографиями их сына, и все понимают. Или им кажется, что понимают.

– Скоро первая годовщина его смерти, – хрипло произносит Ричард. – Для нас этот день тоже страшен, Хейзел.

Больше всего мне хочется подойти к нему и всплакнуть у него на плече, но я не за этим сюда явилась. Я делаю усилие над собой, достаю фото и подаю его Ричарду. Он берет фотографию сына – или сыновей? – а я тем временем пытаюсь прочитать и проанализировать каждое движение на его лице.

– Откуда у тебя эта фотография? Мы такую еще не видели, – спрашивает Оливия, водя пальцами с красным лаком на ногтях по снимку сына, по которому она горюет каждый день.

– Не важно, – тихо, почти шепотом отвечаю я. Я бы не удивилась, если бы они меня совсем не расслышали. – Я пришла не из-за Мейсона, я пришла спросить о мужчине, который стоит рядом с ним на фото.

Ричард и Оливия, нахмурившись, переглядываются, а когда поворачиваются ко мне, на лицах у них написан знак вопроса. Но я уже достаточно успокоилась, чтобы все видеть в четком свете – легкую бледность на лице Ричарда, недоумение во взгляде Оливии.

– Кто этот молодой человек? Полагаю, один из товарищей Мейсона? – спрашивает Ричард, рассматривая фотографию.

В эту минуту я ищу сходство между Кэмероном и Ричардом Ланкастером. Седые волосы отца Мейсона раньше были темного каштанового цвета. Глаза карие с рыжеватым оттенком, как у Мейсона. Чисто внешне Ричард и Кэмерон мало похожи; к сожалению, это не дает повода для успокоения.

В доме пахнет свежим хлебом и витает ванильный аромат свечей, однако запахи на меня не действуют, не вызывают положительного отклика в душе.

– Его зовут Кэмерон, – глубоко вздохнув, негромко произношу я. – Мы познакомились пару месяцев назад на курсах, которые я веду. Он потерял слух на войне.

Ричард отшатывается на два шага, опирается спиной на дверной косяк и как загипнотизированный смотрит на фото, лежащее на его широкой ладони.

– Кэмерон, говоришь?

– Угу, – отвечаю я, хотя мне хочется кричать. – Знакомое имя?

Да, я поступаю с ними несправедливо. Они потеряли сына, а я парня, но я хочу услышать, что скажет Ричард.

– Дорогой, уж не думаешь ли ты… – Лицо Оливии становится таким же бледным, как у мужа. – Ты думаешь, это он?

Супруги обмениваются многозначительными взглядами, не требующими слов. Они прекрасно понимают, кто на фотографии.

Они знают, кто такой Кэмерон.

Даже Оливия знает.

– Когда вы собирались сказать Мейсону, что у него есть чертов брат? – кричу я.

– Хейзел, присядь, пожалуйста.

– Я не хочу сидеть. Что все это значит?

– Сложно объяснить, – начинает Ричард. Солидный мужчина, только что излучавший уверенность в себе и мудрость, теперь выглядит совершенно растерянным.

Оливия похлопывает мужа по плечу, пытается поддержать.

– Хейзел, милая, не все так просто.

– Что именно не просто? – огрызаюсь я. – У Мейсона был брат. А он о нем ничего не знал. Я права? Он понятия не имел.

– Мейсон не знал о Кэмероне, это правда.

Ричард не в силах оторвать взгляд от фотографии сыновей, даже опустившись на диван.

– Почему? Я не понимаю. У вас был еще один сын, но вы ничего не сказали Мейсону. Вы тоже знали? – бросаю я упрек Оливии. Мне дороги эти двое, потому что они стали членами моей семьи. Возможно, именно поэтому мне сейчас так больно.

– Когда я ушел от матери Кэмерона, Оливия была беременна Мейсоном, – упавшим голосом говорит Ричард. – Я… действительно не хотел бросать первого сына, но мне было слишком трудно.

– Трудно? – с издевкой передразниваю я. Господи, у меня самой детей нет, зато у меня есть маленький брат, ради которого я готова на все. Я забочусь о нем получше матери.

– Да, трудно, Хейзел!

Во взгляде Ричарда появляется твердость, какой я не ожидала. У меня нет права выносить суждения, не зная всей подноготной, но мне известно, как сильно Кэмерон желал иметь отца. Хотя мать дала ему все, она не смогла заткнуть дыру, оставленную ушедшим папашей.

– Я давно хотел расстаться с Моникой, однако Кэмерон был слишком мал. – Ричард вытирает лицо свободной рукой с обручальным кольцом. – Мы с Оливией не планировали заводить ребенка, так получилось. Когда она забеременела, я подвел черту и ушел. После этого я еще пару раз посещал Кэмерона.

Да, Кэмерон рассказывал, что отец несколько раз навещал его, прежде чем окончательно пропал.

– Я прокрутил бы время обратно, если бы мог… но годы шли, и я… я решил, что будет лучше, если Кэмерон окончательно вычеркнет меня из своей жизни.

– А почему вы не рассказали о нем Мейсону? – допытываюсь я. Оливия стоит позади Ричарда, положив руки на плечи мужа.

– Если честно, я не могу дать удовлетворительного ответа. Мы были счастливы. Я знал, что Моника хорошая мать. Мне было стыдно признаться сыну, что в момент его зачатия я изменял жене.

Чувствуя, как во мне нарастает ярость, я судорожно хватаю ручки комода с фотографиями Мейсона.

– Одного не пойму: откуда у тебя эта фотография? Как Кэмерон оказался в одной части с Мейсоном? – Теперь уже Ричард швыряет в меня вопросами, на которые я не могу дать удовлетворительного ответа. Я попросту не знаю, что отвечать. У Кэмерона не было шанса все объяснить, и я не уверена, что мне хватит сил сейчас к нему обратиться. Еще раз увидев боль в его серых глазах, я просто могу сойти с ума.

– Я и Кэмерон… мы знакомы несколько месяцев, мы встречаемся.

«Встречались», – поправляю себя в уме. Горло немедленно сдавливает. Я влюбилась в брата моего бывшего парня, не вернувшегося с войны! Боже, как все это неправильно! Мы больше не сможем продолжать отношения, которые переполняли нас радостью всего неделю назад.

– У него в квартире я нашла коробку с армейскими вещами. И там было это фото. По словам Кэмерона, Мейсон не знал, что у него есть брат.

Неужели он до конца пребывал в неведении? Или Кэмерон все-таки ему открылся?

– Его вещи наконец пришли? – Оливия зажимает рукой рот. Даже на расстоянии видно, как сильно она дрожит.

– Да, – вяло отвечаю я.

– И Мейсон отправил их Кэмерону? – уточняет Ричард.

Я понимаю, куда он клонит: почему сын не отправил посылку родителям?

– Похоже на то.

Повисшая в гостиной тишина меня буквально душит. Мне хочется вырваться, вздохнуть полной грудью, забыть этот день. Всего неделю назад мы с Кэмероном были счастливы, говорили допоздна, любили друг друга. А теперь я стою на поле боя, в которое превратила нашу жизнь эта коробка. Куда ни глянь, одни развалины и пепел.

– Хейзел, надеюсь, ты не станешь думать о нас плохо. Мы, конечно, не всегда поступали правильно…

– Этого я как раз обещать не могу, – перебиваю я Ричарда. – Я… мне пора идти.

Я выскакиваю в коридор, оставив фотографию, перевернувшую мою жизнь с ног на голову. Распахнув входную дверь, вдыхаю свежий воздух, но он не в силах рассеять сумятицу в душе.

– Позволь тебя кое о чем спросить, Хейзел? – догоняет меня Ричард. Он стоит передо мной – жалкий и потерянный на фоне обстановки богатого дома. Мы встречаемся взглядом, но я не нахожу в себе сил ответить «да». Поэтому ничего не говорю.

– У него все хорошо? – спрашивает Ричард ломким голосом. – У Кэмерона, я имею в виду.

Боже, как бы я хотела ответить «да». Увы, когда я входила к Кэмерону под душ, я уже чувствовала правду. Ему очень плохо. Эта коробка разрушила наше счастье. Он потерял брата и потерял слух. А отца потерял еще ребенком. Конечно, ему плохо.

Мне хочется все это выпалить Ричарду в лицо, но я не могу себя заставить. В итоге выхожу из дома, не удостоив его ответом. Сев за руль пикапа, я переживаю новый нервный срыв.